Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 86 – Николай Новиков

Глаза. В темноте начали загораться глаза.

Столько, что на втором десятке я перестаю считать! Нос решает проснуться от комы, и лишь по запаху, ещё до адаптации глаз и ночного кошачьего зрения, я начинаю понимать кто передо мной! Вдоль стен лежат псы, во главе с портовым мастифом с драным ухом, на балках устроились кошки, по соломе ровной серой лентой сидят крысы, а на крюках вместо рыбы расселись вороны!

И у многих в зрачке был красный отлив. А мы уже знаем… почему глаза могут краснеть.

Все разом начинают лаять, шипеть и пищать! И самое смешное, что я понимаю каждого!

— Чужой! — рявкает басом мастиф, и остальные псы подхватывают.

— Наш? — пищат из соломы в три голоса.

— Пахнет нашим, — тянут сверху кошки.

— Котёнок Белой, — шипит кто-то с дальней балки, — Это котёнок Белой, я же говорила!

— Это он! Это он, это он! — надрывается ворона, и ей тут же велят заткнуться сразу в четыре глотки, — Не заткнёте! Я свободная женщина!

Но будто этого было мало, как рот открыла старая ворона на балке под крышей.

Человеческим голосом.

— Явился, ёпта! — каркает она, — Мы тут, ять, с обеда сидим! Где носит! Ëпта! Кар!

Речь! Человеческая речь!

Из соломы поднимается старый седой крыс, и остальные расступаются перед ним без единого писка, так что вожак у них он. Голос у него медленный и до смешного вежливый, как у писаря.

— Добро пожаловать, — говорит он, — Прошу простить сырость, иного помещения не нашлось.

Я чуть не отвечаю «что вы, что вы, мне тут очень нравится». Вежливость, оказывается, заразна.

К этому времени Эдмунд вжимается мне в ногу так плотно, что я чувствую каждую его шерстинку, и шипит, почти не разжимая зубов.

— Лео, тут собаки! — сообщает он, — Те самые! Я узнал их! Они меня подрать хотели!

— Тут… все, Эдмунд- говорю я.

Он молча прижимается ещё сильнее.

Ну и тут мне стало всё понятно.

Почему они такие разумные? Почему некоторые уже научились говорить? Почему глаза отливают Хаолитом? Почему ворона научилась портовому мату⁈

Потом что… ну, вот он.

Из глубины ледника, прямо на задних лапах, на меня выходит трёхметровая огромная туша с шерстью в полосочку. И стая перед ним расступается.

Демонический Тигр. Я сразу его узнаю. Конечно, такую махину трудно не узнать.

Тот самый, с которого и началась вся моя история.

Он больше, чем был в клетке, только лучше от этого не стал — под шкурой проступают рёбра, а шерсть висит тусклыми клочьями. Его когти скребут по кирпичу, оставляя борозды. Глаза у него мутные, с красным отливом на дне, а дышит он тяжело и с хрипом.

Тигр останавливается шагах в двух и долго на меня смотрит. Я же поднимаю взгляд твёрдо и уверено.

Гляделки я никогда не проигрывал.

— Мы… уже вышли? — говорит он наконец с длинными паузами, — Клетки… открыты? Где… тот… что с ножом?

Стая замолкает. Ворона на крюке бормочет себе под клюв, но я всё равно слышу.

— Опять начальник поплыл, ёпамать…

Тигр снова поднимает на меня глаза и, судя по морде… узнаёт.

— Им… ператор?.., — говорит он первое слово без пауз.

Псы вдоль стен ложатся на брюхо. Мастиф с драным ухом ложится последним и грузнее всех, потому что стар и тяжёл. Передние лапы у него подгибаются первыми, зад опускается отдельно и с кряхтением, а морда добирается до пола далеко не с первой попытки. Кошки на балках пригибают головы, вся серая лента крыс разом перестаёт шевелиться, а старая ворона тоже пытается поклониться, наклоняется слишком сильно, чуть не слетает с крюка и отчаянно машет крыльями, чтобы удержаться.