Книга Рассвет русского царства. Книга 2, страница 118 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Дмитрий Григорьевич! — послышался знакомый голос.

Я обернулся, и увидел, что к мне идёт Григорий. Теперь он носил добротный кафтан, подпоясанный широким кушаком, а на боку висела сабля — не казённая, а его собственная, купленная в Нижнем.

— Что, отец? Опять с Богданом сцепились?

Богдан, десятник царской дружины, был мужиком исполнительным, но упёртым, как старый пень.

— Да нет, Богдан смирный сегодня, — отмахнулся Григорий. — Дело другое. Людей мало.

Он подошёл ближе, понизил голос.

— Мы график караулов уже в третий раз обговариваем, но никак не сходится. Если мы выставляем дозоры на дальних подступах, как ты велел, то в самом остроге остаётся полтора калеки. А если держим людей здесь, слепые мы, как котята. Татары подойдут на версту, а мы и не чухнем.

Я потёр переносицу. Старая песня.

— У нас двадцать царских гридней, твой старый десяток, Семён с Лёвой, да я. Почти сорок сабель. Мало?

— Мало! — отрезал отец. — Царские люди — они временные. По зиме уедут, и что? Останемся мы с голой задницей. А хозяйство растёт. Склады, кузня, дом твой, люди… Нам нужно ещё человек тридцать. Своих. Чтобы не за жалование служили, а за землю, за идею.

— Где ж я тебе их возьму? — вздохнул я. — Рожать их что ли? Местные мужики — они пахари, а не воины. Им соха привычнее копья. А наёмников брать… так это серебра не напасёшься, да и верности там на грош.

— Думай! — буркнул Григорий, — Ты у нас голова. А моё дело — сказать, что, если татары решат проверить «нового дворянина» на прочность, мы долго не продержимся.

Он развернулся и пошёл к казармам, где Богдан муштровал молодняк. Я остался стоять, глядя на летящие опилки. Григорий был прав. Мы строили замок на песке. У меня был статус, были амбиции, я примерно знал на чём можно заработать, но не было главного ресурса средневековья — людей. Верных людей.

Следующим утром меня разбудила холопка.

— Господин, — шептала она, тряся за плечо. — Господин, проснись! Там гонец приехал!

Я разлепил глаза, чувствуя, как затёкшее тело протестует против раннего подъёма.

— Какой ещё гонец? — пробормотал я, садясь на кровати.

— От отца Варлаама, дьякона, — холопка подала мне рубаху. — Сказал, что дело неотложное.

Я быстро оделся и вышел на крыльцо. У ворот стоял тощий паренёк лет пятнадцати в монашеской рясе, весь в дорожной пыли.

— Ты от Варлаама? — спросил я, подходя ближе.

— Так точно, господин, — он поклонился так низко, что чуть не уткнулся носом в грязь. — Отец Варлаам велел передать, что прибудет в Курмыш к вечеру. И просит приготовить ему пристанище.

Я, стараясь не выдать своих истинных чувств, ответил.

— Передай отцу Варлааму, что он будет желанным гостем. Пусть едет.

Паренёк снова поклонился и поспешил обратно к лошади. Я же проводил его взглядом, испытывая странное чувство тревоги.

Варлаам. Дьякон, которого я встречал в тереме Ратибора. Человек церкви, но не фанатик. Прагматик, умеющий считать выгоду. Когда Ратибор уезжал, я обмолвился ему, что Курмышу нужна своя церковь и священник. Воевода обещал помочь и, похоже, сдержал слово.

И к вечеру весь Курмыш знал о приезде дьякона. Люди собрались у ворот — кто из любопытства, кто из набожности. Церковь сожгли татары, и Ратибор не торопился отстраивать новую, ссылаясь на то, что денег в его казне не было. Поэтому раз в месяц в Курмыш приезжал батюшка из Нижнего Новгорода, чтобы крестить, венчать да отпевать.