Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 52 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— А со мной? — толкнув его плечом спросил я. — Со мной такого чувства нет?

Лёва повернулся ко мне, и на его лице была добрая улыбка.

— Нет, — твёрдо ответил он. — С тобой такого чувства нет.

Солнце лениво закатывалось за верхушки елей, а на поляне началась суета сборов. Слуги споро сворачивали шатры, гасили костры, укладывали в повозки остатки пиршества.

Великий князь Иван Васильевич засобирался в путь раньше остальных.

Почти всё время после разговора с Лёвой я наблюдал за ним издали. Государь же был изрядно навеселе — хмельной мёд и заморские вина лились на пиру рекой. Его движения стали размашистыми, а голос громким. Но стоило ему подойти к своему белоснежному жеребцу, как произошла перемена. Будто всё это время он просто изображал опьянение…

Он ухватился за луку седла и взлетел на спину коня. Никакого покачивания, никакой неуверенности. В седле он сидел, как влитой…

— С Богом! — гаркнул он, и кавалькада с возками, в которых сидела его семья, тронулась в сторону Москвы.

Вернулись мы на подворье Шуйских уже в полной темноте.

Едва спешившись и бросив поводья подскочившему конюху, я, не заходя к себе, направился прямиком в покои Василия Фёдоровича.

В спальне боярина было тихо. Я подошёл к постели, на которой спокойно вздымалась грудь Василия Федоровича. Я осторожно коснулся его лба, проверил пульс, но всё было нормально.

— Слава Богу, — едва слышно выдохнул я.

Выйдя в коридор, я нос к носу столкнулся с Андреем Фёдоровичем. Он уже успел скинуть дорожный кафтан и теперь стоял, потирая уставшую поясницу.

— Ну что? — спросил он, кивнув на дверь брата. — Как он?

— Спит. Жара нет, рана спокойная.

Шуйский перекрестился на тёмный образ в углу коридора.

— Ну, слава тебе Господи. И тебе, Дмитрий, спасибо.

Он помолчал, внимательно глядя на меня, а потом вдруг спросил, понизив голос:

— А друг твой, Лев… Знаешь ли ты, что он надумал?

Я кивнул.

— Знаю. Отказался он.

Андрей Фёдорович, как мне показалось, не удивился и через некоторое время добавил.

— Может, так оно и лучше будет.

— Почему? — спросил я. — Разве плохо служить в личной дружине Великого князя?

— Возможности… — усмехнулся Шуйский, но улыбка вышла невесёлой. — Ты, Дмитрий, парень умный, но в московских делах не сведущ. — Он подошёл ближе и положил мне руку на плечо. — Потому что выскочек никто не любит, Дима. А твой Лёва — без роду, без племени. Кто его отец? Лучник. Кто дед? Крестьянин. А в дружине у Ивана Васильевича сплошь боярские дети да отпрыски княжеских родов. — Андрей Фёдорович посмотрел куда-то сквозь меня, в темноту коридора. — Человек он хороший, твой Лёва. Прямой и честный. А таких там… — он сделал характерный жест, будто переламывает прутик. — Съедят его. Подставят, оговорят, в спину ударят на первой же стычке. Так что правильный выбор сделал Лёва. Целее он будет в Курмыше, при тебе.

Я слушал его и понимал: прав боярин. Чертовски прав. Лёва с его простой, деревенской честностью в этом змеином клубке долго бы не протянул.

— Понял я тебя, Андрей Фёдорович, — кивнул я. — Спасибо за науку.

— Иди спать, — хлопнул он меня по плечу. — Завтра день тяжёлый будет.

Утром я вышел на задний двор, где меня ждал Лёва. Приседания, отжимания, работа с шестом. Пот быстро покатился с нас, вместе с тем смывая остатки сна.