Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 35 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Так… Печень… — пробормотал я себе под нос, ощупывая плотный край органа. — Цела. Слава Богу. Селезенка тоже.

Значит, болт не задел крупные органы. Это было то самое чудо, о котором я молился. Но источник заразы все еще был где-то здесь.

Я начал перебирать скользкие петли кишечника, как мясник перебирает требуху.

— Ага, вот ты где… — выдохнул я.

Дырка. Рваная, с неровными краями, в тонком кишечнике. Из неё сочилось содержимое, продолжая отравлять организм.

— Иглу! — и тут же мне её подал Лёва.

Шить живую плоть при неверном свете свечей — то еще испытание. Тени плясали, скрадывали объем. Я щурился, стараясь разглядеть края раны. Вкол — выкол — узел. Я накладывал швы, стараясь не стягивать слишком сильно, чтобы нить не прорезала воспаленную, рыхлую ткань.

И вдруг, когда я уже затягивал третий узел, стенка кишки под моими пальцами дрогнула.

Дыхание Шуйского сбилось. Он задышал часто, поверхностно, словно рыба, выброшенная на берег. Мышцы живота начали твердеть, напрягаться, выталкивая внутренности наружу.

Просыпается!

— Эфир! — крикнул я, не отнимая рук от раны, пытаясь удержать петли кишечника внутри. — Маску на лицо, быстро!

Лёва, не убирая пальцев с пульса, второй рукой схватил флакон и щедро плеснул на марлю.

Я замер, чувствуя, как под моими пальцами пульсирует жизнь, готовая оборваться в любой миг. Если он сейчас дернется, рванет — кишки вывалятся наружу, швы разойдутся, и всё будет кончено.

Раз вдох. Два. Три.

Дыхание начало выравниваться, стало глубже. Мышцы живота, каменевшие под моими руками, снова обмякли.

— Успели, — вытер я плечом пот со лба. — Держи маску, Лёва. Не отпускай.

Я вернулся к шитью. Закончив с первой дыркой, я продолжил ревизию. Не могло быть так, чтобы болт пробил кишку только в одном месте. Должен быть выход.

И я нашел его. Чуть ниже, в другой петле. Здесь края были еще хуже — размозженные, синюшные. Пришлось иссечь скальпелем мертвую ткань, прежде чем сводить края.

Снова игла, снова шелк. Ткань была рыхлой, как мокрая бумага. Я понимал: герметичности нет. Я лишь сближаю края, давая природе призрачный шанс. Если кишки превратятся в кашу, если швы прорежутся — это конец. Никакой второй операции Шуйский не переживет.

— Воду! Еще! — потребовал я.

Я снова и снова промывал брюшную полость, вымывая остатки гноя и фибрина*, пока вода не стала относительно чистой.

(Фибрин — это нерастворимый белок плазмы крови, который играет ключевую роль в свёртывании крови и формировании тромба.)

Закончив, я наклонился к самому лицу Василия Фёдоровича. Принюхался.

Запах изменился. Тяжелый, сладкий дух гниения отступил. Теперь пахло сырым мясом, кровью, но больше всего пахло эфиром.

Я снова проверил зрачок. Сузился. Бог и правда был сегодня на моей стороне.

Теперь самое главное. Закрывать рану наглухо было нельзя. Там, внутри, всё еще оставалась инфекция. Если я зашью брюшину наглухо, гной снова скопится, начнется абсцесс, и Шуйский сгорит за сутки. Нужно было делать отток.

— Жгуты, — попросил я.

Я взял заранее скрученные полоски льняной ткани, пропитанные смесью топленого масла и меда — единственного доступного мне сейчас антисептика, который не даст дренажам присохнуть к ране. Аккуратно ввел их в разрез, подводя концы к местам ушивания кишки и в самый низ живота, где скапливалась жидкость.