Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 34 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я прикрепил свою самодельную маску к лицу Василия Фёдоровича. Его дыхание было частым, я б даже сказал поверхностным. Было очевидно, что организм из последних сил цеплялся за жизнь, но силы эти утекали…

— Лёва, внимание, — мой голос звучал жестко. — Положи два пальца вот сюда, на шею. На сонную артерию. Чувствуешь толчки?

Друг осторожно, приложил пальцы к шее Шуйского.

— Чувствую, — отозвался он.

— Хорошо. Руку не убирай. Слушай меня внимательно: если дыхание станет редким…

— Редким? — перебив меня переспросил друг.

— Эмм, с большими паузами, — я показал на себе, что я имею в виду, и после того, как он кивнул, я продолжил: — Тогда немедленно сдергивай маску. Лучше он будет орать от боли, чем умрет от остановки сердца. Понял?

— Понял, — кивнул Лёва, при этом его лицо было крайне бледным.

Тем временем, напряжение, сковывавшее тело князя даже в беспамятстве, начало уходить и мышцы расслаблялись. Я выждал еще минуту, проверяя глубину сна. Приподнял веко — зрачок расширился, на свет свечи реагировал вяло.

— Спит, — выдохнул я и отставил флакон в сторону. — Теперь главное — не дать ему проснуться раньше времени. И не отправить на тот свет.

Оглядевшись, я увидел лица слуг, державших канделябры. Бледные, с расширенными от ужаса глазами, они смотрели на мои манипуляции, как на черное колдовство. Нужно было их как-то успокоить.

Я перекрестился широким, истовым крестом.

— Господи, благослови руки мои грешные, — произнес я вслух, достаточно громко, чтобы слышал каждый в этой комнате. — Отче наш, Иже еси на небесех…

Слова молитвы текли привычно, успокаивая окружающих, а моя рука уже тянулась к инструменту.

Резать по старой ране — черной, отекшей и сочащейся сукровицей, — было бессмысленно. Там мертвая ткань, через это месиво я ничего не увижу. Мне нужен был чистый доступ.

— Свечи ближе! — скомандовал я.

Я приставил лезвие к коже чуть ниже грудины, строго по срединной линии. Надавил. Скальпель пошел мягко, рассекая кожу. Показалась желтоватая жировая прослойка, под ней — красные волокна фасции. Крови почти не было — давление у боярина упало ниже критического, сосуды спались. Это было плохо для жизни, но удобно для хирурга.

Вскрыв брюшину, я едва сдержал рвотный позыв.

Сладковато-тошнотворный, тяжелый запах гноя и разложения ударил в лицо с такой силой, что, казалось, его можно потрогать руками. Слуги тоже шарахнулись, но вроде бы никто не свалился в беспамятстве.

— Стоять! — рявкнул я. — Светить!

Зрелище внутри было удручающим. Вместо живых, розовых петель кишечника я увидел воспаленную, багровую массу, плавающую в мутной жиже. Разлитой гнойный перитонит. Классика. Смертный приговор в пятнадцатом веке.

— Тряпки! — потребовал я. — Те, что кипятили!

Лёва подал нарезанные лоскуты простыни. Я начал буквально вычерпывать гной. Горстями, тряпками, промакивая и выбрасывая пропитанные зловонной жижей комки в ведро. Гной скопился везде: в малом тазу, под печенью, между петлями кишок.

— Воду! Теплую!

Лёва плеснул из кувшина кипяченую воду прямо в разрез. Туда, где я указывал. Я же промывал, снова вымакивал.

— Солевой!

Теперь пошел слабый раствор соли. Он должен был вытянуть часть дряни из тканей. Я действовал руками, прощупывая каждый сантиметр, скользя пальцами по горячим, воспаленным внутренностям.