Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 36 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мария Борисовна беременна.

В моей голове пронеслись воспоминания. Как я иду по коридору и вижу то, чего видеть не должен. Глеб, сын Ратибора… и Мария Борисовна.

— Твою ж мать… — прошептал я в тишину горницы. — Чей это ребёнок?

После тренировки с дружиной, когда мышцы приятно ныли от нагрузки… а то в последнее время немного запустил железо, я не пошёл сразу отдыхать. Ополоснувшись ледяной водой из кадки в сенях и переодевшись в сухое, я направился в избу, которую мы выделили под «лекарский класс».

Там меня уже ждали.

Сегодняшняя тема была, мягко говоря, скользкой… Повивальное искусство.

До этого мы с учениками плотно разбирали гигиену. Я вдалбливал им в головы, как «Отче наш», необходимость мыть руки, кипятить инструменты, промывать раны не грязной водой из лужи, а кипячёной, или спиртовой настойкой. Учил шить, сначала на тряпках, потом на свиных шкурах. Но в акушерство я лезть не собирался.

И причина была проста. Местные мужики, да и бабы в Курмыше… как бы это помягче сказать, в этом вопросе были дремучие. Здесь царил свой незыблемый уклад. Хоть ты трижды дворянин, хоть боярин в соболях, а к чужой женщине, когда она рожает, тебя на пушечный выстрел не подпустят. Срам, говорят. Грех… нечистое дело.

— Итак, — начал я, обводя взглядом своих подопечных. Рядом с парнями сидела Инес, собственно, из-за которой эта тема и была введена в учебный план. — Сегодня мы говорим о родах.

Антон тут же залился краской и уткнулся носом в столешницу. Фёдор кашлянул в кулак, отводя глаза. Только Матвей смотрел с профессиональным интересом, а Инес даже бровью не повела.

— Не мнитесь, как красны девицы, — жёстко сказал я. — Вы лекари или кто?

Я знал, о чём говорю. Рожали здесь обычно в натопленной бане, по-чёрному, в дыму и жаре. А те, кто жил бедно и бани не имел, прямо в избе, на печи или на лавке. Повитухой обычно выступала опытная женщина, часто вдова, знания которой передавались устно, от матери к дочери, перемешанные с заговорами, суевериями и откровенной дикостью вроде протаскивания роженицы через хомут.

— Смертность, сами знаете, какая, — продолжал я, расхаживая по горнице. — И матери мрут, и младенцы.

Хотя, честно признаюсь, в Курмыше до недавнего времени всё было ещё более-менее сносно. Не какая-нибудь географическая аномалия, просто нам повезло с бабкой Ладой. Старуха имела огромный опыт, руки у неё были золотые, хоть и грязные зачастую. Она знала, как повернуть младенца, как остановить кровь.

Вот только передать свои умения она не успела.

Пару месяцев назад поскользнулась на мокром крыльце, неудачно упала и ударилась виском о ступеньку. Когда мне её принесли, там уже была глубокая кома и гематома на полголовы. Я ничем не мог помочь, череп вскрывать в таких условиях, верная смерть. Похоронили Ладу, и Курмыш остался без главной повитухи. Остались только шептуньи, толку от которых было чуть.

И подозреваю именно поэтому церковь, в лице отца Варлаама, дала мне на это добро.

В общем, я начал рассказывать теорию. Про чистоту, про то, почему нельзя лезть грязными руками, про положение плода. Парни слушали, превозмогая стыд, тогда как Инес впитывала каждое слово. А на следующий день, когда я устроил опрос на эту тему, парни толком и слова вымолвить не смогли.