Книга Рассвет русского царства. Книга 6, страница 125 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Тогда будет кровь! — взвизгнул Углицкий. — Много крови! Я сожгу Москву, если понадобится!

— Ты сначала переправься, — спокойно парировал я. — Твои полки тают, князь. Скоро тебе некем будет жечь даже костры, не то что город.

Углицкий покраснел.

— У меня хватит людей, чтобы утопить вас в этой реке! — прорычал он.

— Перестань пугать, Андрей Васильевич, — сказал Шуйский. — Выслушай наше предложение. И поверь, оно честное.

Углицкий презрительно скривил губы, но промолчал, давая знак продолжать.

— Вы с братом Борисом возвращаетесь в свои уделы, — начал перечислять Алексей. — Углич и Волок Ламский остаются за вами. Все ваши титулы, доходы, вотчины — всё сохраняется. Никто не тронет ваше имущество и ваших людей. Награда за ваши головы отменяется. Анафема снимается, митрополит Филипп обещал.

Я следил за лицом Углицкого. Жадность боролась в нём с гордыней. Сохранить всё и уйти живым, это был хороший выход из той ямы, в которую он сам себя загнал.

— А взамен? — спросил он.

— Взамен вы приносите новую присягу Ивану Ивановичу как Великому князю, — отчеканил Шуйский. — При всём народе, на кресте. Как и признаете Марию Борисовну регентом. После чего письменно отказываетесь от любых претензий на московский престол. Наследником Ивана, пока у того не появятся дети, признаете Тимофея Ивановича. — Алексей сделал паузу. — И последнее, вы распускаете войско и уезжаете.

Углицкий задумался. Он переступал с ноги на ногу, теребя золотую цепь на груди. Предложение было щедрым для проигравшей стороны, но позволяло сохранить лицо.

В этот момент я заметил движение. Тот самый молчаливый воин, едва заметно качнул головой.

— Хватит! — воскликнул он. — Слышал я ваши сладкие речи. Город за мной оставить, вотчины не трогать… Благодетели выискались! А кто вы такие, чтобы мне милость оказывать? Ты, Шуйский, вчерашний пьяница, или ты, лекарь безродный?

Он шагнул вперёд, нависая над нами, хотя ростом нас особо не превосходил.

— Баба! — выплюнул он это слово так, будто оно было проклятием. — Баба на престоле. Это срам для всей земли Русской! Где это видано, чтобы великим княжением вдова управляла? Ткацкий станок ей в руки, а не скипетр! А лучше постриг!

— Она мать Великого князя! — холодно напомнил Алексей. — И регент по духовной грамоте твоего брата. И смею напомнить, она тоже Рюриковна!

— Грамоте? — Андрей Васильевич расхохотался. — Какой грамоте? Мой брат, Иван Васильевич, царствие ему небесное, помер скоропостижно. Не было у него времени чернилами марать пергаменты. Не верю я, что он что-то успел написать. Наверняка это вы там грамотку вшивую состряпали…

Внутри у меня всё похолодело. Неужели знает? Неужели нашлась гнида в окружении митрополита или самой Марии, которая видела, как мы старили бумагу над свечой? Народ нам такого обмана не простит. Вера в святость печати государевой и слова митрополита… Сейчас это был наш главный аргумент, на котором всё держится.

Я напрягся, готовый услышать сейчас имя предателя или увидеть настоящего свидетеля.

— … Всё это филькина грамота! — закончил он, брызжа слюной. — Нет там правды! По Лествичному праву власть должна к старшему в роду переходить! Ко мне! А не к сопливому мальчишке под юбкой матери!

Я выдохнул, стараясь сделать это незаметно. Стало понятно, что он просто блефует. Он не знает. Он просто «не верит», потому что ему это невыгодно.