Книга Рассвет русского царства. Книга 7, страница 13 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

В какой-то момент полог шатра откинулся, и вошел Алексей Шуйский, а следом за ним Пронский.

— Как тут у тебя? — спросил Алексей, оглядывая мой импровизированный госпиталь.

— Пока все кто из-под моих рук вышел, жить будут, — ответил я, накладывая швы очередному бойцу. — Троих потерял, один тяжёлый, но выкарабкается. Остальные… так, царапины.

Пронский подошёл ближе, с интересом наблюдая, как я орудую иглой.

— Ловко ты, — с уважением произнёс он. — Мои лекари обычно подорожник прилепят, или прижигают железом. — И чуть тише добавил: — Да заговор пошепчут.

Не успел я хоть что-нибудь сказать, как в шатёр ввалились двое дюжих воинов в богатых кафтанах, неся на плаще раненого. Судя по одежде и оружию, это был боярин или сын боярский.

— Лекарь! — позвал один из них. — Сюда! Боярин Бельский ранен! Копьё в плече!

Я нахмурился.

— У вас же свои лекари есть в полку, — сказал я, не отрываясь от дела. — Почему ко мне?

Воин замялся, переглянулся с товарищем.

— Да есть-то есть… — пробормотал он. — Только наши лекари сказали, резать надо руку, кость сломана и… — он сделал паузу. — А мы слыхали… ты, говорят, чудеса творишь. Из мёртвых вытаскиваешь. Спаси руку боярину, Строганов! Век не забудет!

Я посмотрел на Шуйского. Тот усмехнулся.

— Слава бежит впереди тебя, Дмитрий. Скоро вся армия к тебе лечиться пойдёт.

Я вздохнул. Отказывать было нельзя. Налаживать связи с другими родами — это политика, а война — это продолжение политики другими средствами, как сказал бы Клаузевиц… если бы родился на пару веков раньше. А спасение руки боярину — это долг, который он будет помнить.

— Кладите на стол, — показал я, на освободившееся место. — Но предупреждаю, орать будет, как резаный.

— Потерпит! — улыбнувшись ответил воин. Наверное, он уже решил, что самое худшее закончилось, раз я согласился помочь, опасность миновала.

Я подошёл к боярину. Из плеча торчал обломок копья, древко обрубили, чтобы легче было тащить, но наконечник сидел глубоко.

— Ну, боярин, — сказал я, разрезая пропитанный кровью кафтан и рубаху. — Показывай, что ты там поймал.

Картина открылась нерадостная. Наконечник вошёл чуть ниже ключицы, пробив дельтовидную мышцу и раздробив плечевую кость. Местный лекарь, который крутился рядом и которого прислал сам Бельский, зашептал мне на ухо.

— Рубить надо вот по сюда, — показал он мне на место сустава. — Кость в труху, начнётся гнилокровие и, как пить дать, сгорит боярин. Отсекать надо…

В его словах была своя правда. Без антибиотиков, без понимания асептики любой открытый перелом здесь, это почти смертный приговор. Ампутация давала шанс выжить, хоть и делала человека калекой. А для воина потерять правую руку, это конец жизни.

— Погоди рубить, — осадил я его. — Дай самому всё посмотреть.

Я взял холодную кисть Бельского. Сжал запястье, проверяя пуль: он был слабо, нитевидным, если быть точнее. Но главное, что прощупывался.

— Пальцами пошевели, — попросил я боярина. Несмотря на рану, он вёл себя тихо и лишь кривился, когда мы шевелили руку.

С трудом и скрипя зубами, он чуть дёрнул указательным и средним пальцами.

— Чувствуешь? — я уколол его иглой в подушечку пальца.

— Чувствую… — И тут же спросил: — Это хорошо? Аррр, — прорычал он. — Как я не хочу терять руку.

Я пропустил его слова мимо ушей, уже думая, что я могу сделать.