Книга Рассвет русского царства. Книга 7, страница 109 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Вибрация пошла по полу такая, что деревянная станина застонала, но держала.

— Не спеши! — орал я парням на подаче. — По чуть-чуть давай! Закусит — порвет всё к чертям!

Мы сверлили час. Потом остановили колесо, чтобы дать сверлу остыть и выгрести стружку. Я замерил глубину — прошли всего вершка полтора (около 7 см).

— Медленно, — вздохнул Ратмир, вытирая пот.

— Зато, верно, — возразил я, осматривая отверстие. Стенки были ровные, гладкие, словно полированные. Никаких раковин, никаких свищей.

Мы сверлили три дня. С перерывами на охлаждение, на заточку сверла (Артём каждый вечер правил кромку), на смазку втулок, которые грелись немилосердно.

На третий день сверло вышло на заданную глубину.

Когда мы сняли ствол со станка, и я заглянул внутрь, понял — это долгожданная победа. Канал был чистый. Да, требовалась еще шлифовка, но это была мелочь по сравнению с тем, что мы сделали.

Это была первая пушка, рожденная не в земляной яме, а в механических муках станка.

Артём подошел, провел грубой ладонью по холодному чугуну.

— А ведь получилось, Дмитрий, — тихо сказал он.

Я хлопнул его по плечу.

— То ли еще будет. Мы теперь их на поток поставим. Только вот второй станок нужен. И третий…

С первым было сложно, но потом должно быть полегче. Самое сложное было сверло. И я уже понимал, что надо решать вопрос со сталью. А значит пора строить тигельную печь…

Но сейчас я стоял и смотрел на наше творение. Это было уродливое, громоздкое сооружение из дерева и железа, пахнущее прогорклым маслом и сырым дубом. Но для меня оно было прекраснее любой статуи. Это был шаг в новую эпоху.

В середине октября, когда последние телеги с зерном скрипнули, въезжая в амбары, а поля подернулись первой, еще робкой изморозью, в Курмыше наступило затишье. Сбор урожая был закончен.

Для крестьянина это святое время. Спина, гудевшая все лето, наконец-то могла разогнуться. Погреба полны, скотина в стойлах, крыши перекрыты соломой или дранкой. И можно выдохнуть.

По вечерам, когда сизые сумерки опускались на слободу, я выходил на крыльцо терема и смотрел на огни костров, вспыхивающие то там, то здесь на окраинах и за рекой. Молодежь гуляла.

Ветер доносил обрывки песен, девичьего смеха, переливы свирели. Они водили хороводы, прыгали через огонь, играли в горелки. У них там была своя жизнь, полная простых радостей, понятных каждому, кто молод и у кого кровь кипит в жилах.

Пару раз я ловил себя на желании спуститься. Скинуть богатый кафтан, надеть простую рубаху и затеряться в толпе…

Но я оставался на крыльце.

Я понимал, что мое присутствие убило бы праздник. Смех бы стих, спины бы согнулись в поклонах, а в глазах появилась бы настороженность. Я уже не был там… своим. И, глядя на эти искры, взлетающие к звездному небу, я чувствовал укол тоски. Тоски по своему детству в том, другом мире… там была беззаботность, которую я потерял навсегда. А здесь… оно пролетело вообще мимо. Но, черт возьми, оглядываясь назад, я понимал — жалеть не о чем. У каждого свой путь.

Чтобы не закиснуть в осенней меланхолии, я с удвоенной силой налег на тренировки.

Мое тело требовало нагрузок. Вернее, не так, я хотел быть сильнее. Чтобы быть готовым защитить всё то, что я делал.

Больше всего я любил работу с щитом и саблей. В моей прошлой жизни, насмотревшись голливудских блокбастеров, я, каюсь, мечтал научиться фехтовать двумя клинками. Эффектно, красиво, враги разлетаются веером… Но реальность пятнадцатого века быстро вправила мне мозги. В тесной свалке, когда на тебя летит стрела или тяжелое копье, нет друга надежнее, чем добрый щит. Два меча не спасут от дротика, пущенного с десяти шагов, в отличие от щита.