Книга Рассвет русского царства. Книга 9, страница 72 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Да, госпожа. Передам.

Москва встретила колокольным звоном. Толпы горожан высыпали на улицы, кричали здравицы, кидали под копыта лошадей полевые цветы. Победители возвращались домой. А враг… Великий Новгород был покорен.

Мария Борисовна у ворот Кремля вышла и обратилась к собравшимся. Поблагодарив за веру в неё и за помощь в отмщении убийцам её мужа, пообещала, как только её воины дойдут до Девичьего поля, устроить пир. Но не только им, но и верным людям Москвы.

Во дворце её встретили дети, нянечка несла на руках Тимофея.

— Мама! Мама! — первым к матери подбежал Иван. — Я скучал по тебе!

— И я тоже, — обняла она сына, после чего позвала дочерей, обняв и их тоже.

На это всё с радостью смотрел митрополит Филипп, однако, когда воины вынесли из возка бессознательное тело Строганова, он нахмурился.

Спустя час Мария Борисовна сама распахнула двери и вошла в покои, где положили Строганова. Рядом суетился Федор. Она сбросила тяжелую накидку на сундук. Целый час она принимала официальные поздравления от духовенства и московской знати.

И следом за ней просочился Иван.

— Матушка, а что с воеводой? — спросил юный Великий князь. — Почему он лежит? Его ранили в бою?

Мария Борисовна подошла к кровати, поправила одеяло, хотя в этом не было никакой нужды. Она посмотрела на сына.

— Воевода Строганов пострадал за нас, Иван, — с явным расчетом произнесла она. — Злые люди, позарившись на нашу законную власть, пытались извести его подлым ядом. Потому что знают, пока такие верные люди стоят щитом перед нашим престолом, врагам не пробиться.

* * *

На шестой день перед глазами перестало всё плыть. Но о полном выздоровлении говорить пока было рано.

Словно поджидая, когда я открою глаза, дверь открылась, и я увидел Григория. Он вошёл вместе с Семеном и, прикрыв за собой створку, остановились у кровати. Оба смотрели на меня с каким-то странным выражением.

— Очухался? — спросил Григорий.

Я кивнул, и быстро понял, что пока мне рано делать такие движения. В глазах тут же помутнело.

— Более-менее, — прохрипел я. — Давайте к делу. Кто меня отравил?

Григорий переглянулся с Семёном. Потом подошёл ближе, присел на край кровати. Семён же остался стоять.

— Нам нужно поговорить, — произнёс Григорий. — О том, что случилось.

Я приподнялся на локтях.

— Говорите.

Семён шагнул вперёд.

— Яд был в похлёбке, — сказал он.

— Микита принёс тебе миску, — продолжил Григорий. — Мы его схватили сразу же. Думали, это он.

Я нахмурился.

— Думали?

— Микиту мы трясли знатно, — Григорий подался вперёд. — Но холоп оказался не приделах. Труслив до икоты, но чист. Отрава в котле была, но попала туда хитро. Боярин один, костромской, из полка, что с нами шёл, всё крутился у костра. Будто погреться хотел.

Сотник хмуро добавил.

— Нашли мы его, Дмитрий Григорьевич. Вскрыл он себе жилы, не дождался нашего прихода. А на столе… покаянная грамотка была. В ней он писал, что проигрался твоему тестю, князю Бледному, в кости до последней рубахи. И тот якобы велел ему тебя извести, мол, слишком много воли ты забрал, да и зять такой ему не по нраву стал.

Я серьёзно посмотрел на Григория и Семена.

— И где это письмо? — спросил я.

— Нет его больше, — ответил Григорий. — Я его в пламени свечи сжёг сразу, как прочёл. Ни к чему такие речи по лагерю пускать, даже если они ложные. Бледный в кости не играет, мы-то знаем.