Книга Рассвет русского царства. Книга 10, страница 67 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Ладно, доверюсь, — спустя непродолжительную паузу сказала она. — Есть что ещё мне показать али сказать?

— Единственное, о чём я тебя прошу… позволь твой шатёр к засадным полкам перенести. Нечего тебе на передовой здесь делать.

— Нет, — сказала Мария Борисовна. — Я приняла решение. Или ты решил его оспорить? — строгим… довольно-таки резким голосом спросила она.

Я тут же поклонился, сделал шаг назад.

— Как скажешь, Великая княгиня.

Она хмыкнула. И пошла дальше, по утоптанной снежной тропке к крайнему орудию.

— Данила Дмитриевич, — позвала через плечо.

Холмский тут же зашагал вперёд, обогнав меня.

Тесть же пристроился ко мне сбоку, негромко сказал.

— Смотрю, не в духе она.

— Ага.

Он серьёзно посмотрел на меня.

— Дал маху где-то? За что она серчает на тебя?

Я пожал плечами.

— Да нет, вроде. Донесения слал точные… всё по делу писал.

Бледный придержал меня ладонью.

— Сухие, — сказал он.

— Что?

— Донесения, говорю, сухие слал?

Я не сразу понял. Но потом до меня дошло…

Андрей Фёдорович увидел, что я понял, и глаз не отвёл.

— Как отец, — сказал он шёпотом, — я тебя понимаю. И радуюсь, что верность моей дочери хранишь. Радуюсь, Дима, без обиняков.

— Спасибо.

— Но как воевода… — он сделал паузу, подбирая. — Гибче тебе надо быть.

— Это как? — спросил я.

Бледный посмотрел мимо меня, туда, где Мария Борисовна с Холмским уже подошла к пушке. Она трогала рукой в рукавице литой ствол. Холмский что-то ей говорил, показывая на запальное отверстие.

— Не знаю, — ответил тесть. — Честно, не знаю, чего тебе посоветовать.

— Андрей Фёдорович…

— Дай договорить, — он чуть нахмурился. — С одной стороны… вот то, что Мария Борисовна решила тут находиться, это неправильно. Это плохо. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, однако, не совсем осознавал к чему он клонит.

— Тебе, мне, Холмскому… нам всем теперь о ней думать. Не об Ахмате. О ней. Не дай Бог стрела шальная, не дай Бог лошадь понесёт, не дай Бог простудится баба, с нас же три шкуры спустят. В Москве всё на ней держится, и пока её сын не вырос, мы все ходим на острие ножа. Потому как если её не станет, Юрий Васильевич не простит нам смерти своих братьев.

Он плюнул со злостью на снег.

— Дурёха. Вообразила себя… воительницей великой. А нам теперь разгребай.

— Тише, — сказал я.

Бледный осёкся. Глянул в её сторону… Мария Борисовна стояла шагах в тридцати, и на ветру, вряд ли бы она это услышала.

— Не дай Бог, ещё услышит, — тем не менее добавил я.

— Да слышу я, чего ты.

Мы немного молча постояли.

— В общем, я тебе так скажу, — продолжил тесть. — Не надо, чтоб кто-то думал, что у вас разногласия. Особенно бояре, потому как могут воспользоваться этим. — Он сделал паузу. — Сегодня к ней зайди и поговори. По-человечески и не как воевода, а как…

— «Как кто, Андрей Фёдорович? — вертелось у меня на языке. — Как любовник, что ли? Так нет у меня такой должности и не будет… надеюсь».

Но вслух я этого не сказал.

— Услышал тебя, — наконец сказал я.

— И?

— Подумаю.

— Дим…

— Подумаю, Андрей Фёдорович. Обещаю.

Он смотрел на меня секунду или две. Потом кивнул. Без улыбки. Как кивают человеку, которому только что доверили нести не свою ношу.

— Ну и слава Богу, — сказал он, и мы пошли к Холмскому и Марии Борисовне.

Она обернулась и громко хмыкнула.