Книга Рассвет русского царства. Книга 10, страница 119 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Семёну бы комнату выделить, — сказал я. — И дружинников куда-нибудь пристроить.

— Не волнуйся, — махнул тесть. — Всё решим, иди уже к дочке. Она тебя, поверь, заждалась.

Я кивнул и быстро поднялся на второй этаж.

Остановился перед дверью и тихонько постучал.

Почти сразу дверь приоткрылась.

Нува посмотрела на меня и на её лице появилась улыбка. Она молча открыла дверь, пропуская меня внутрь. А сама выскользнула наружу.

Алёна, немного ссутулившись, сидела на кровати спиной ко мне. По тому, как она держала руки и как наклонила голову, я всё понял. Она кормила Анюту.

— Кто стучался? — не оборачиваясь, спросила она.

— Я, наверное, — сказал я.

Она повернулась, резко и с облегчением выдохнула. Положила сверток с ребёнком на середину кровати и осторожно встала, поправляя платье одной рукой, подошла ко мне. Я же стоял на месте и любовался своей красивейшей женой на свете.

— Привет, — сказала она.

— Ну, привет, — сказав это я крепко обнял её. Она прижалась лбом к моему плечу и ещё раз выдохнула.

— Как я за тебя переживала.

— А я за тебя, — произнёс в свою очередь я. Потом поцеловал её и, понимая, что мы не одни, сам же прервал поцелуй.

— Дай хоть поддержать свою дочь, — с любовью сказал я.

Алёна засмеялась тихо. Обернулась, взяла с кровати свёрток и передала мне.

Я принял его.

Аня спала.

У неё было круглое личико с едва обозначенными скулами, кожа ещё розоватая, чуть морщинистая на лбу… Она забавно хмурилась во сне, как будто её что-то не устраивало. Крошечный нос с чуть вздёрнутым кончиком. Губы сложены в трубочку и слегка двигаются… сосёт что-то во сне, чего там нет.

Вдруг она открыла глаза.

— «Голубые, — отметил я, — мои глаза».

— А-ааа-ааа-а, — на автомате начал укачивать я дочку. И она моргнула, слегка поморщилась, зачмокала, снова закрыла глаза.

— Голубые, — сказал я.

— Угу, — ответила Алёна, вставая рядом.

Я помнил, что у большинства детей глаза в первые месяцы меняются, окончательный цвет устанавливается позже. Но сейчас они были голубые. Такие же, как у меня. И это было… странно. Приятно и немного нелепо одновременно…

— «Надо же, — подумал я, — в прошлой жизни у меня не было ни одного ребёнка, а тут мне всего двадцать лет и уже две девочки».

Головка с тонким светлым пушком лежала в сгибе моего локтя, и я придерживал её, как надо, машинально, не думая.

— Инес говорит она голосистая, — сказала Алёна.

— Это в тебя, — сказал я.

Алёна покосилась на меня, негромко хмыкнув, но смолчала. Было видно, что еле сдержалась.

Я постоял ещё немного, глядя на дочь. Аня снова открыла глаза и снова закрыла, решив, что смотреть тут особо не на что. И, судя по всему, уснула окончательно. Тогда Алёна взяла её у меня из рук и аккуратно положила на кровать после чего накрыла её лёгким одеялом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Роды как прошли вообще?

Она чуть улыбнулась.

— Хорошо. Инес справилась.

— Это я вижу. А ты как?

— Я тоже справилась. — Она помолчала. — Хотя первые несколько часов… — и замолчала опять.

— Что такое?

Алёна поправила шаль, слегка отвела взгляд.

— Помнишь, ты рассказывал, что если поперечное предлежание, то надо разворачивать руками. Что это очень больно, но иначе нельзя.

— Помню.

— Вот и случилось именно это. Утром ещё всё было нормально, но потом наша дочь решила показать свой нрав. Инес выправляла долго и было не очень приятно.