Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 30 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Зачем ты это сделал? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Чтобы вместе с Алёной не оплакивать и тебя.

— Мы бы их перебили на раз-два, — сказал он в кубок.

— ЯРОСЛАВ! — я повысил голос, и он вздрогнул. — Кого ты собирался перебить? Холмского? Шуйского? Ивана и его дядьёв?

Он открыл рот, но я не дал.

— В чём их вина? Они были за сотни вёрст от Москвы. Они не причастны к смерти Алёны. Всё, что они сделали, это встали между тобой и мальчишкой, потому что ты влетел в шатёр с саблей наполовину из ножен и глазами бешеной собаки.

Ярослав сплюнул на кошму. А потом развернулся и сгрёб меня за ворот. Даже через кольчугу я почувствовал, какой у него сильный хват, аж кольца в плечо впечатались.

— ТЫ! ТЫ… КАК ТЫ СМЕЕШЬ БЫТЬ ТАКИМ СПОКОЙНЫМ! — заорал он мне в лицо, обдавая винным духом. — ЭТО ЖЕ АЛЁНА! ТВОЯ ЖЕНА! ТЫ ЖЕ ЛЮБИЛ ЕЁ!

Я не сопротивлялся. Не отводил глаз и не разжимал его пальцы. Просто ждал. Пусть держит. Пусть орёт. Мне не жалко, а ему надо.

Ждать пришлось недолго, вскоре хватка начала ослабевать. Плечи у него затряслись, он уткнулся лбом мне в наплечник и заревел. Не заплакал, а именно заревел.

— Это несправедливо, — выдавил он. — Она же… она никому… Митя, она же никогда никому зла…

— Знаю.

— Несправедливо…

— Знаю, — повторил я. И, глядя поверх его головы, сказал то, что думал: — Поверь мне. Я найду, кто это сделал. И вырежу весь их род до седьмого колена. Под ними земля будет гореть, и нигде им не будет спасения. Ни в Москве, ни в Новгороде, ни за морем.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня. Ему стало легче. Людям вообще становится легче, когда они понимают, что рядом кто-то ненавидит так же сильно, только тише.

— Тогда почему ты… — он мотнул головой в сторону княжеского шатра, — там, почему ты не дал…

— Потому что я не верю, что Мария Борисовна отдала такой приказ.

Он хотел возразить, на что я поднял ладонь.

— Дай мне письмо. То, что отец тебе прислал. Я хочу прочесть сам, а не слушать, пересказ пересказа.

Ярослав помедлил. Допил кубок одним длинным глотком, полез за пазуху и вытащил измятый в комок пергамент. Протянул мне и отвернулся.

Я придвинул лампу и развернул лист.

Сыну моему возлюбленному Ярославу Андреевичу, отец твой, князь Андрей Фёдорович, пишет в горе великом, коего не знал за всю жизнь свою.

Крепись, сын. Сестры твоей, Алёны, больше нет. Дочь моя убита в Москве, на подворье мужа своего, и дитя нерождённое убито вместе с нею.

Пишу тебе то, что знаю сам, а знаю я со слов Богдана, сотника Дмитриева, что прискакал ко мне в Нижний, весь в крови своей и чужой. Ранен он был стрелой в бок, да Бог миловал… кость не задета, нутро цело. Лекари мои рану зашили, жар был две ночи, ныне спал.

Рассказал он вот что.

В день, как пришли в Москву вести о победе вашей над казанским войском, Великая княгиня Мария Борисовна собралась и поехала на подворье Строгановых. С нею были рынды её и охранение конное. Сказывала, что везёт Алёне письмо от мужа и хочет сама порадовать жену воеводы, что принёс Руси такую победу.

Ворота ей отворили. Алёна вышла на крыльцо встречать. И тут один из рынд княгининых вскинул самострел, крикнул на весь двор: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!» — и выстрелил. Болт ударил дочь мою в грудь. Богдан клянётся, что смерть была скорая и она не мучилась. Не знаю, правду он говорит или щадит меня, старика.