Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 51 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— ТАК! — с возмущением произнесла Мария Борисовна и повела глазами в сторону сына.

Ощера осёкся на полуслове. Понял. Разговоры о том, как выгодно пристроить мать князя, при нём самом не ведутся.

Наконец-то разошлись.

Ивана ждали учителя — его и Ильдара, который всю церемонию просидел на дальней лавке. Мы же часом позже собрались в кабинете Марии Борисовны. Она, Варлаам, Ощера и я. Некоторое время все молчали.

— Скажите мне, как люди, более моего умудрённые жизнью, — я обвёл взглядом митрополита и Ощеру, — такой брак вообще возможен? По церковным канонам хотя бы, не по обычаю даже.

Варлаам огладил бороду. Отвечал он, взвешивая каждое слово.

— Ежели бы сватался латинянин, ответ был бы прост — невозможно. За иноверца православной вдове идти нельзя, пока тот не примет святое крещение по греческому чину. Тут и говорить не о чем. Но Казимир хитёр, — владыка невесело усмехнулся в бороду, — он прислал не латинянина. Олельковичи веры греческой, от корня православного, в Киеве церкви строят и монастыри жалуют. По вере отказать Михаилу мы не можем. Оттого и разговор тяжелее.

— А в чём тогда тяжесть, владыко?

— В том, Дмитрий Григорьевич, что Мария Борисовна… не вдова посадского человека, — Варлаам глянул на княгиню и склонил голову, словно извиняясь за то, что говорит о ней в третьем лице. — Она правительница при живом Великом князе. Повенчай мы её, и церковь благословит не просто мужа и жену. Церковь своей рукой поставит у трона малолетнего князя нового человека со своей дружиной, со своей казной и со своим господарем за спиной.

— Дмитрий Григорьевич, по церковным канонами владыка верно говорит, — подхватил Ощера, — но по нашим законам Михаил князем московским не станет и стать не может, потому как это не его вотчина. Будет, как бы молвить… муж при престоле. Голос… через жену. Как бы вот так.

— Консорт, — с лёгкой полуулыбкой произнёс я.

— Чего? — не понял Ощера.

— Слово такое… фряжское, — выкрутился я. — Муж царствующей жены, который сам не царствует.

— Во-во. Оно самое, — Ощера покивал. — Только считать надобно и выгоду. Я с утра ещё говорил. Мыто (пошлины) краковское долой, РАЗ! — загнул он палец. — Орду литовскими саблями бьём, это два. А третье, думайте сами. Дети от такого брака по отцу Гедиминовичи, а по матери — при московском корне. Через одно поколение вся западная Русь, все земли, что Литва у нас держит, — им родная вотчина с обеих сторон. Их и собирать не надо будет войною, сами срастутся. Мирное собирание Руси, без единой сожжённой деревни. Я так это себе вижу.

— Полки за кем останутся? — я оборвал его на полуслове. — Кто воевод ставит, тот и правит.

— Полки останутся за Думой и за Великим князем, хоть бы и малолетним, — отозвался Ощера. — В докончании так и пропишем: мужу княгини ни воевод не ставить, ни наместников не жаловать, ни печати не держать. На бумаге удержим.

— На бумаге, — повторил я. — А в жизни? Через год у него в передней будет сидеть половина думных, и каждый со своей просьбишкой.

— Оттого и говорю, что думать надобно, — Ощера развёл руками. — Я тебе выгоду считаю, Дмитрий Григорьевич, а не божусь, что обойдётся без беды.

Мы гоняли это ещё с полчаса. Что станет с Думой и увеличится ли она литовскими боярами? Чьи люди сядут в приказы? Куда денется литовская свита?