Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 48 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Через пару минут мои дружинники ввели гонца ко мне в мастерскую, и тот поклонился с порога.

— Боярин, тебя в Кремль кличут. Просят спешно.

— Кто кличет? — я отложил надфиль. — И по какому поводу?

— Великая княгиня. Посольство прибыло, боярин, от Великого князя Литовского.

Я присвистнул про себя.

— От Казимира, значит, — вслух сказал я. — Короля польского и великого князя литовского, жемайтского и прочая, и прочая. И кого же он прислал?

— Двоюродного брата своего, — гонец понизил голос с невольным почтением. — С ним свита душ в полсотни, возки богатые. Встали на посольском дворе, а грамоту уже в Кремль отослали.

— «Ого, двоюродный брат», — мысленно присвистнул я. Казимир мелких людей через границу не гоняет, а уж родную кровь тем более. Последние годы Вильна с нами держалась подчёркнуто холодно. Тем более после того, как мы взяли Великий Новгород, а затем и Казань.

Также я хорошо помнил, что Казимир повёлся на посулы Папского престола и встал на сторону Венеции. На что Мехмед II сговорился с Большой ордой и Крымским ханством, чтобы те объединившись напали на Литовское княжество.

— О чём говорить хотят, не слыхал?

Гонец замялся. Потом оглянулся на дверь мастерской, хотя во дворе, кроме его коня никого не было, и подался ко мне. Дружинники к тому моменту вышли.

— Точно не ведаю, боярин, врать не стану. Но покуда грамоту принимали, я при дьяках стоял. Обрывками слыхал… — он ещё больше понизил голос. — Хасана поминали.

— «Хасана?» — напрягся я.

В 1467 году была битва на Сурской дуге. И с тех пор Хасан, сын Ахмата, сидел у нас в темнице. Сидел, разумеется, сытно и в тепле.

Муртаза с Шейх-Ахмедом поначалу были заняты тем, что рвали отцовское наследство пополам, и пленный братец в этой грызне обоим был нужен разве что мёртвым. Мы с Марией Борисовной в своё время сошлись на том, что живой Хасан в нашем порубе полезнее мёртвого мученика, и отложили вопрос до лучших времён.

Возникал вопрос: зачем Вильне сын мёртвого хана? Ответ напрашивался только один…

Я вышел на улицу, где отдал приказ конюхам седлать мне коня. Богдан, услышав мои слова, побежал собирать воинов, сопроводить мня в Кремль.

— Скачи обратно, — повернулся я к гонцу, — и передай Великой княгине, что я скоро буду.

Двери распахнули, и дьяк ударил посохом в пол.

— Посольство великое от его милости Казимира, Божьей милостью короля польского и великого князя литовского, русского*, жемайтского и иных! Князь киевский Михаил Александрович Олелькович со товарищи!

(От авторов: Дело в том, что в состав Великого княжества Литовского, где Казимир был великим князем, входили обширные земли с преимущественно православным, русским населением (например, Смоленск). Для монарха логично в официальном титуле отражать все подвластные земли и народы. Поэтому «русский» в его титуле означало: он — правитель тех русских земель, которые находятся в составе его державы.)

Литовец вошёл первым, на полшага впереди свиты, и я задержал на нём взгляд. Лет тридцати, высокий, в тёмно-вишнёвом кафтане немецкого кроя с золотой цепью через грудь. Борода стрижена коротко, не по-московски, хотя я стриг бороду примерно также.

Саблю, как положено, он оставил у ворот, после чего с уважением поклонился.

*(От авторов: Михаил Олелькович — лицо вполне историческое, князь из православной ветви Гедиминовичей. В нашей реальности осенью 1470 года он уехал наместником в Новгород по зову тамошней литовской партии, а Киев, после смерти его брата Семёна, Казимир прибрал под коронного воеводу. В мире этой книги новгородский вопрос решился иначе, и Михаил сидит князем в Киеве — оттого татарская гроза на днепровском порубежье для него беда не государственная, а своя, домашняя.)*