Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 72 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Хорошо, боярин, — согласился Леонардо. — Завтра так завтра.

На пороге уже стояла Нува. Гостей она приняла и повела внутрь, и Якопо, проходя мимо неё, споткнулся на ровном месте. Как я потом узнал, африканку он видел первый раз в жизни. Хотя это казалось странным, всё-таки Флоренция торговый город, но как позже выяснилось рабских рынков в привычном нам понимании там не было и массовым явлением не было.

Я посмотрел на Глава. Мин держала его под руку, Аглая сидела у него на локте и обеими ладонями трогала отцовскую повязку на глазу. Поговорить хотелось до зуда, но у этих троих прав на него сегодня было больше.

— Иди домой, — сказал я. — Через три часа протопится баня, я за тобой пошлю.

— Добро, — кивнул он. — Разреши взять в баню Ждана. Он показал себя очень хорошо.

Я задумался. Глав людей хвалил редко, а приближал ещё реже. Если уж замолвил за него слово, к человеку стоило присмотреться. Тем более что и Некрас за эту зиму показал себя так, что дальше некуда.

— Возьму, — сказал я. — И Некраса позовём. Париться ему нельзя, а пиво пить можно. — Глав вопросительно вскинул бровь над единственным глазом. — Потом всё расскажу.

Глав кивнул и пошёл к своему дому. На крыльцо тем временем вышли Олена с Ивой.

— Одноглазый вернулся, — сказала Ива, глядя вслед. — А фрязин твой ничего. Плечистый.

— Ива! — проворчал я в сердцах. — Ей Богу, выдам тебя замуж и…

— Молчу, молчу, — спряталась она за спину Олены.

Та же просто усмехнулась нашей пикировке.

— Олена, поднимай холопок, — покачав головой из-за поведения сестры, сказал я. — Стол накрывать на всех. А в баню пусть несут мясо, рыбу и пива побольше. Вечер будет долгий.

Баню в Александрийске я ставил с размахом, на десятерых, с предбанником в полдома и столом посередине. Печь клали из того же кирпича, что шёл на стену, каменку набивали окатышами с реки. Полки велел тесать из липы, она не жжётся и не смолит. Дров эта печь жрала прорву, зато жар держала до утра.

Собрались к закату. Глав, Богдан, Ждан, Некрас и трое фрягов. И первым в парную сунулся Томмазо. Вошёл смело, огляделся и полез на верхний полок, на самое горячее место. Я поддал на камни ковш квасу, и по парной пошёл хлебный дух.

Томмазо сначала задышал ртом. Потом прикрыл лицо ладонью. Потом согнулся и что-то быстро заговорил по-своему.

— Он спрашивает, зачем вы это делаете, — перевёл Леонардо. Сам он уже сполз на нижний полок и дышал через раз. — Он спрашивает… какая вина на нём, что его так наказывают.

— Скажи, что это не наказание, — ответил я, — это удовольствие.

Леонардо перевёл. Томмазо посмотрел на меня, как на человека, сказавшего страшное, слез с полка и пошёл к двери. И стоило ему вывалиться в предбанник, как оттуда донёсся счастливый стон.

Якопо оказался умнее. Он с самого начала сел на нижний полок у двери и оттуда сообщил, что внизу жить можно. Леонардо же терпел. Пот с него лился ручьями, но он держался и дотошно расспрашивал, почему жар стоит вверху, а внизу легче, и зачем лить воду на камни, если жарко и без того.

На второй заход Томмазо вернулся. Видимо гордость или желание проявить себя оказались сильнее жара. Он сел уже на нижний полок и досидел до конца. А на третий полез снова наверх и оттуда велел передать, что теперь понял и что во Флоренции такого нет.