Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 18 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

О переезде знала, кажется, вся Москва. И хотя уезжал я всего-то на день пути, в утро отъезда к воротам пришли люди. Посадские, которых я лечил. Отцы учеников из школы. Торговые люди, соседи, пара дьяков из приказов. Стояли, ломали шапки, желали доброго пути. Кто-то сунул на дорогу пирогов, кто-то просто кланялся молча.

Я ехал вдоль этого строя, кланялся в ответ и думал, что вот это, пожалуй, и есть единственная стоящая мера прожитых здесь лет. Не чины и не земли. А то, сколько людей выйдет на мороз проводить тебя, когда ты никого об этом не просил.

Из города выехали к полудню.

Я ехал верхом на Барсе, во главе. Рядом, приплясывая от избытка сил, шёл Ветер, и Ива в седле болтала без умолку. Про Ксению, про то, какое имя Шуйские выбирают для будущего наследника, про то, что в Александрийске она хочет большую комнату с широким окном.

Олена сидела в санях, и прислушивалась к тому, что мы говорим.

До поворота на Александрийск оставалось версты три. Дорога здесь шла краем поля, и слева, шагах в двухстах, тянулся мелкий смешанный лесок, весь в снеговых шапках.

С этого леска в небо поднялись птицы. Покружили и потянули в сторону.

Я не придал этому значения. О чём потом жалел…

Мы поравнялись с леском, когда снег по обе стороны дороги встал дыбом.

Белые бугры вдоль обочины, которые я принимал за заметённые кусты, вскинулись и оказались людьми. Люди лежали присыпанные снегом, и лежали, судя по всему, не первый час. Их было много. Слишком много для лихих людей с большой дороги.

— Ааа! Ihn töten!* — проревел голос справа. Там стоял рыцарь, в доспехе, в шлеме с поднятым забралом и указывал латной рукавицей на меня.

(От авторов: «Ihn töten» (нем.) — «Убить его».)

Дальше всё сжалось в секунды.

— Дзинг — дзинг — дзинг, — воздух вокруг наполнился стрелами, где-то позади закричали, заржала лошадь. Удар в левое плечо швырнул меня вперёд, на луку седла. Я глянул — из полушубка, чуть ниже ключицы, торчало древко.

Кольчуги на мне не было. Зимой её никто не поддевает просто так… под шубой, в санном пути, по своей же земле, в трёх верстах от собственного дома.

Боли пока не было, только жар и онемение до локтя. Значит, минуты две-три рука ещё моя. Я перехватил древко у самой раны и обломил его коротким движением, чтобы не цеплялось.

— ЗАСАДА! ОЛЕНУ БЕРЕГИ! — заорал я, выхватывая саблю и разворачивая Барса. — ИВА, К САНЯМ!

И тут я увидел то, от чего мне стало по-настоящему страшно.

У кромки леска, между деревьями, с полозьев уже сброшены были еловые лапы, и на нас смотрели тупые рыла тюфяков. Три ствола, наведённые вдоль дороги, вдоль всего нашего растянувшегося обоза. Возле них суетились люди, и один уже подносил к запальному отверстию пальник*.

(Пальник — древко с зажимом для тлеющего фитиля, которым пушкари подносили огонь к запалу орудия.)

Времени не оставалось совсем.

— ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! — заорал я. Сам я уже вылетал из седла… выдернул ноги из стремян, оттолкнулся и прыгнул на сани, к Олене. В падении успел подумать про её ключицы, извернулся, сгребая как можно аккуратнее, и вместе с ней перевалился через дальний борт в снег.

— БАХ — БАХ — БАХ! — раздались разрывы.

Три ствола… всего полсотни метров. Вдоль дороги по растянувшемуся обозу.

Каменный дроб с такого расстояния рвёт всё, что встречает. Передние сани разнесло в щепу. Кобылу в упряжке вскрыло от лопатки до крупа, она рухнула в постромках и закричала.