Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 120 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Глухаря мы подняли часа через полтора, на брусничнике, и подняли по чистой случайности, потому что он сам себя выдал. Здоровенный петух, чёрный с сизым отливом по шее, разгуливал по ягоднику шагах в тридцати от нас, склёвывал что-то с земли и был занят собой до полного забвения всего прочего. Ветер держался нам в лицо, шли мы тихо, и птица нас попросту проспала.

Я поднял руку, останавливая ватагу, и медленно потянул стрелу из тула. Срезень, с широким плоским наконечником — по птице самое то. Тридцать шагов по стоячей цели, это расстояние, на котором стыдно промахиваться человеку, которого учили лучшие стрелки двух берегов Суры.

Тетива тенькнула. Глухарь подпрыгнул, ударил крыльями… и завалился в бруснику.

— Есть! — шёпотом заорал Иван, если так вообще можно… но у него получилось.

Птица оказалась знатная. Фадей прикинул на руке и уважительно цокнул.

— Фунтов десять, не меньше. Старый петух… его варить долго придётся.

— Разберёмся, — сказал я, приторачивая добычу к мешку. — Идём дальше, след стынет.

След вёл нас через сосняк, забирая от реки в глубину, и вёл удачно: ветер всю дорогу дышал нам в лицо. Фадей постоянно проверялся. То травинку подбросит, то палец обслюнявит и поднимет. Иван на третий раз не выдержал и спросил — зачем? Фадей объяснил, что у козы нос вперёд глаз работает, идти надо так, чтобы твой дух за тобой стелился, а не перед тобой бежал. Пойдёшь по ветру и зверя не увидишь никогда, он тебя за версту учует и уйдёт лёжа, тишком, ты и не узнаешь, что он тут был.

Вскоре я увидел своих воинов из оцепления.

На дальней опушке, у выворотня, что-то шевельнулось. Я скосил глаз и увидел двоих. Это было кольцо охранения… получалось, что мы зашли дальше, чем я рассчитывал.

Ратмир увидел их на вздох позже меня, Некрас следом. Оба даже шага не сбили. Мальчишки, слава Богу, смотрели под ноги, на след.

Я поднял ладонь, будто поправляя ремень мешка, и коротко махнул от себя: «сгиньте». Опушка опустела… беззвучно, словно там никого и не было. Приятно, когда твоё серебро, вложенное в людей, вот так возвращается.

— «Пусть парни думают, что мы одни, — усмехнулся я про себя. — Одни посреди дикого леса, сами по себе. Так оно честнее выходит… даже если это честность с двойным дном».

К полудню ноги запросили роздыха, а животы своего. Мы вышли на сухую поляну с малинником по краю, и я объявил привал.

Расположились по-людски. Оружие составили в козлы у сосны; луки, арбалеты, рогатину шагах в пяти от расстеленной рогожи, чтобы не мешалось, и чтобы никто на снаряжённый арбалет локтем не сел. Некрас нарезал сала, разложил сухари, пустили флягу по кругу.

И вот тут на поляну вышел олень.

Не вышел даже… выпрыгнул. Молодой рогач перемахнул малинник и встал посреди поляны, шагах в двадцати от нас, красивый до неприличия. Встал и смотрел.

— «Сука! — мысленно выругался я. — Да он над нами издевается!» Мне показалось, что он нам даже зубы показал, только ржать не стал.

Семь охотников с набитыми ртами смотрели на него, а он на нас… и всё наше оружие в пяти шагах, у сосны, составленное аккуратными козлами.

Есть в моём прошлом мире такая штука… закон подлости. Здесь про него не слышали, но работал он тут исправно и ничуть не хуже.

Первым опомнился Фадей, он метнулся к сосне. За ним сорвались все разом, толкаясь и роняя сухари. Олень взвился и, клянусь, он показал нам язык, вильнул задницей и ушёл в кусты одним прыжком.