Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 84 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

И вот тут я понял, что этот вопрос интересовал многих. Палата притихла разом, и все лица повернулись к Марии.

Мария не торопилась с ответом.

— Земли, — сказала она, — будут распределяться так же, как распределялись в Великом Новгороде и в Казани. В поместье. Вотчин не будет.

Настроение в палате в миг стало другим.

— Вотчин с этой войны не будет, — продолжала она ровно. — Ни князьям, ни боярам, ни детям боярским, ни дьякам. Земля будет даваться за службу и на время службы. Служит человек — держит землю, кормится с неё и выставляет с неё людей. Служит его сын — держит сын. Перестал служить, ушёл в монастырь, помер без наследника, побежал в Литву… земля отходит к государю и передаётся другому. Таков порядок в Новгороде и в Казани. Таков будет и за Волгой. Вотчины остаются, какие есть. Новых не будет.

— Но испокон веку… — начал кто-то.

— Испокон веку, — перебила Мария, — земли давались за службу. Просто потом об этом стали забывать. В итоге внуки, чьи деды служили Великим князьям, восприняли земли как данность и перестали служить. Но этому пришёл конец. Кто хочет земли за Волгой, тот поедет за Волгу и будет её держать. Саблей. А не из московского терема.

Она сказала это, и по палате прошёлся недовольный гул.

Тот, который я слышал на площади, когда читали приговор о холопстве. Только здесь гудели не посадские, здесь гудели бояре, и в этом гуле было возмущение. Они были не против воевать. Воевать они умели и любили, и на Волгу пошли бы хоть завтра. Они были против того, чтобы воевать за то, что не станет их. Земля… За землю они шли на Новгород и на Казань, и вот теперь им говорили, что земля будет княжья, а они на ней… держатели.

— Это как же, — поднялся кто-то с левой лавки, — кровь наша, а земля снова не наша?

И началось…

— Служба за жалование, как у наёмных немцев!

— Дед мой при Донском…

— Кому мы кровь проливаем, если внукам ничего не останется?

Мария молчала и ждала. Иван сидел на троне, вцепившись в подлокотники, и я видел, как у него подрагивает подбородок. Варлаам поднял руку… но было поздно.

Потому что с дальнего конца левой лавки, из-за спин, кто-то выкрикнул.

— ОТ БАБЫ НА ПРЕСТОЛЕ, ЧТО БЛУДУ ПРЕДАЁТСЯ, НИЧЕГО ИНОГО И ЖДАТЬ НЕЛЬЗЯ!

Слова эти прогремели под сводами, и палата после них замерла целиком, вместе с теми, кто ещё секунду назад кричал про кровь и про внуков.

Все лица повернулись в одну сторону, к боярину Товаркову Ивану Фёдоровичу. Высокому крепкому человеку, который держал перед собой посох обеими руками. Он стоял и смотрел на трон с вызовом, а по тому, как он при этом коротко оглядывался по сторонам, было ясно, что он ждёт, кто ещё поднимется рядом с ним, и рассчитывает по меньшей мере на четверых с той же лавки.

Митрополит уже открыл рот, и я даже успел услышать первый звук, с которого он собирался начать.

Но дальше я себя плохо помню.

Со стороны, наверное, это выглядело так… всех убью один останусь…

Однако в моей памяти осталось лишь то, что Холмский дёрнулся меня удержать и что-то громко затрещало, и уже только вечером я сообразил, что треснул рукав моего кафтана. Палату я пролетел так, что бояре на левой лавке шарахались и убирали ноги, а один опрокинул на пол чернильницу дьяка. Товарков успел повернуться ко мне лицом, и я врезал ему кулаком в ухо.