Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 81 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я смотрел на них и видел, как НАКАЗАНИЕ доходит до каждого. Молодой парень, скорее всего сын Басенка, которому на вид было лет шестнадцать, вдруг рванулся из цепи и закричал что-то в сторону помоста. Я не разобрал слов, потому что конвойные сбили его с ног раньше, чем он договорил, и подняли уже связанным по локтям. Старуха, мать Шестуна, которую вели под руки две служанки, стояла и смотрела на Марию с лютой ненавистью. Молодая женщина, жена кого-то из воинов Окула, выла в голос, обхватив ребёнка обеими руками.

А народ пришёл в волнение. Жалость к бабам с детьми. Страх, потому что каждый на площади понимал, что если так можно поступить с думными родами, то с посадским человеком можно и подавно. И ещё одно чувство, которого я, к своему стыду, не ждал и распознал только по тому, как менялся тон этого гула. Удовлетворение. Простой посадский люд смотрел, как боярских жён отправляют в холопы, и где-то на самом дне этого гула сидело тихое «а вот и до вас дошло», которое никто не произносил вслух и которое от этого было только слышнее. Я их не осуждал и не собирался, потому что двести лет эти роды жили с этого самого люда, брали с него, судили его и пороли, и люд всё это помнил не хуже, чем помнил сегодняшний приговор.

Их увели той же цепочкой, через те же ворота, и обоз до Казани к тому времени уже стоял готовый за Москвой-рекой. Двадцать телег, полсотни конвойных из великокняжеской дружины, и старшим над обозом я поставил одного из десятников Богдана, потому что своим людям верил больше, чем кремлёвским. Кара-Булату ушло письмо с гонцом ещё три дня назад, с описанием, кто едет и за что, и с просьбой держать их при деле, но не при оружии, и я не сомневался, что мурза поймёт, потому что сам когда-то сдавал нам город и знает, каково это — стоять перед победителем. И какие мысли и чувства зарождаются в человеке.

Я вернулся домой ближе к вечеру, и долго сидел в бане один.

Как бы я ни хотел после всего вернуться в Александрийск… к домне, к лесопилке, к стеклу, к детям… через пять дней должно было состояться заседание Боярской думы. И уехать я не мог.

Пять дней. За эти пять дней мне надо было переговорить с Холмским и с Бельским, посчитать с Ощерой, написать Богдану в Александрийск, чтобы начинал готовить курмышских. И ещё… ещё за эти пять дней Некрас должен был уйти на Яик.

Дальше оставалось ждать.

* * *

Большая тронная палата в день заседания Думы выглядела иначе, чем в обычные дни.

Лавки вдоль стен были застелены сукном: правая сторона алым, левая зелёным, и на этих лавках, по чину, по роду, по возрасту, по тому, чей прадед кому служил, рассаживались бояре. Ближе к трону старшие роды, дальше — те, чьи деды при Василии Васильевиче ещё только выслуживались. Одним словом, всё в духе местничества.

Моё место было первым на правой лавке. У самого трона, по правую руку. Рядом со мной Холмский, дальше Бельский, Ощера; по левую сторону от трона сидели те, кто помоложе и погорячее, и среди них Алексей, который нарочно сел так, чтобы видеть всю палату.

Шум стоял, как на торгу. Бояре переговаривались, кто-то смеялся, кто-то спорил через лавку… и всё это разом стихло, когда дьяк у дверей ударил посохом в пол.

После чего вошёл Иван.

В кафтане, расшитом по вороту жемчугом, в шапке, которую надевал только на Думу. За ним Мария Борисовна, в чёрном, как все эти дни, но с золотым поясом. Траур трауром, а регентша не может выйти к боярам, как вдова на паперти. За ними Варлаам с крестом, и двое служек с кадилом и чашей.