Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 56 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Ваня, — она постаралась произнести имя сына так мягко, как только умела. — Я хотела с тобой объясниться.

Он повернулся. Тринадцать лет, а глаза взрослые, и смотрели эти глаза с вызовом.

— Ты его любишь? — спросил он.

— Да, — ответила Мария и тут же добавила. — Но тебя, Настю, Елену и Тиму я люблю больше всех на свете. Больше него. Больше жизни. Это ты знай твёрдо.

Иван отвёл взгляд. В комнате на некоторое время настала тишина. Мария не торопила. Она ждала, сложив руки, и смотрела на сына: на упрямый разворот плеч, на отцовскую манеру задирать подбородок.

— Скажи, — наконец спросила она, — на что ты обижаешься? Только честно.

— На то, что ты отца забыла, — глухо сказал Иван. — Он в земле лежит, а ты… все эти годы я думал, ты по нему горюешь. Ты в чёрном ходила. Ты плакала на панихидах, я видел. А выходит… выходит память его для тебя ничего не стоит. Раз ты с другим.

Сказав это, он отвернулся.

— Я любила твоего отца, — сказала Мария, — и до сих пор вспоминаю о нём с большой любовью.

И про себя отметила, что врёт напропалую — тот факт, что он хотел её отправить в монастырь, и как кричал на неё, въелись в её память. При этом она помнила, как начинались их отношения, и в них было много тепла. Но потом… потом любовь угасла.

— Тогда почему ты со Строгановым? — Иван резко обернулся.

— Потому что я полюбила и его.

— Разве так можно? — в голосе мальчика прорезалась совсем детская растерянность. — Любить двоих одновременно?

— Разумеется, нельзя, — ответила Мария. — Будь твой отец жив, я бы в жизнь на Строганова не посмотрела. Да и он на меня не смотрел, можешь мне поверить, уж я-то знаю. Только отца твоего нет, Ваня. Почти шесть лет как нет, а мне надо жить.

Она прошла к столу и села, расправив платье на коленях, и продолжила.

— Жизнь, сынок, устроена сложнее, чем в житиях пишут. В житиях всё гладко. Похоронила мужа, ушла в монастырь, молишься до смерти. А у меня на руках оказалось четверо детей и престол, который качался под нами, как лодка в бурю, и целый город людей, которым наша с тобой смерть была бы в радость. Помнишь ли ты первый день после гибели отца?

Иван не ответил.

— Ты был маленький, — продолжала мать. — А вот я всё очень хорошо помню… каждый час. Твои дядья Углицкий и Волоцкой приехали и заявили права на престол. Вернее, Углицкий хотел стать регентом, а Волоцкой его в этом поддерживал. И знаешь, кто тогда встал рядом? — она подняла глаза на сына. — Строганов. Он же за годы до того меня и выхаживал, когда меня травили мышьяком. Ты этого помнить не можешь. — она сделала паузу. — он тогда сутками от моей постели не отходил, поил меня толчёным углём, кормил с ложки, как младенца. Я ему жизнью обязана… дважды.

Она говорила и следила за лицом сына, подмечая, что на имени отца голос надо бы смягчить, на слове про престол — прибавить твёрдости. Иван слушал, и упрямая складка между его бровями расходилась. Мария говорила вещи, смысл которых отзывался в его сердце.

— А после смерти отца, подумай сам, что нас ждало. Мне была прямая дорога в монастырь, и это в лучшем случае. Белоозеро, келья, и мать свою ты больше не увидел бы никогда. А тебя…

Она помедлила, решая, говорить ли мальчику такое, и решила, что он уже достаточно взрослый.

— Тебя, Ваня, скорее всего тихо удавили бы. Годика через два, от внезапной хвори. Чтобы дядья твои посадили на престол собственных сыновей. Так делалось испокон веку, и с князьями почище нас с тобой такое проделывали. — Она сделала паузу. — Это понимала я, это понимал Дмитрий. Вспомни, как дядья привели войска под Москву. И вспомни, кто их разбил. Кто на Девичьем поле добыл тебе твой престол — не мне, тебе.