Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 36 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Иван больше не проронил ни слова. Слёзы катились у него по щекам, а он их даже не утирал, стоял и слушал, и это молчание было уже добрым знаком.

— Горе, отрок, оно людей друг к дружке жмёт, — продолжал Варлаам негромко. — Мать твоя схоронила мужа, а Дмитрий Григорьевич схоронил жену, Алёну, которую любил, я то доподлинно ведаю, пуще собственной души. Двое, что одним горем биты да одной бедой пришиблены, потянулись один к другому за опорой, потому как больше опереться-то им было и не на кого во всём белом свете. Грешно оно вышло перед Господом, дело понятное, и я того не обеляю. Только грех у них свой, и им за него ответ давать на Страшном суде, а тебе, отроку, того ответа с них не спрашивать.

Слова эти помаленьку доходили до Ивана. Плечи у него опустились, и злость, что давеча его распирала, вытекала из мальчишки вместе со слезами. И Варлаам, приметив эту перемену, повёл разговор дальше.

— Ты вот что вспомни, отрок, — сказал он и повёл рукой в сторону накрытого сукном тела. — Вспомни, кто все эти годы был при тебе неотлучно, кто трон под тобою держал, покуда его со всех сторон норовили из-под тебя выдернуть. Дмитрий Григорьевич и держал. В Казани, когда по всей Москве шептались, будто матушка твоя жену его со свету извела, он и тогда от тебя не отшатнулся, полки на измену не повёл, а взял тебе город да привёл тебя домой живым и невредимым. Он тебя охотиться учил. Саблю в руки вкладывал. На защиту встал, когда родня твоя мятеж устроила. И за это… — показал митрополит на меня, — вот его-то, вернейшего твоего слугу, тебе нынче под нож и подводят.

Маша тем временем подошла к сыну. Обняла за плечи, притянула к себе.

— Иванушка, — со слезами на глазах сказала она, — мы с тобой обо всём поговорим. Обо всём, что ты захочешь спросить, ничего не утаю. Только после, наедине, когда всё уляжется, когда рассветёт. А сейчас иди, отдохни. Ночь на дворе, а на тебе лица нет, ты весь дрожишь. Ступай с Ильдаром, ляг. Мне тут надо разобраться… с этим, — она кивнула на тело брата, и голос у неё дрогнул. — Мне надо, слышишь? Матери твоей. Доверься мне в этом.

Иван постоял ещё. Глянул на меня, и во взгляде этом уже не было той ночной слепой ярости. Потом кивнул матери и пошёл к дверям. У порога обернулся. Хотел что-то сказать, но не сделал этого.

Мы остались втроём. Я, Маша и митрополит. Над накрытым телом князя Тверского.

— Дозволь, Дмитрий Григорьевич, я о теле похлопочу, — сказал Варлаам. — Обмоют, обрядят, как князю подобает. Отпоём честь по чести. Не дело ему тут на полу лежать.

— Погоди, владыко, — сказал я. — Мне сперва нужно время с телом.

— На что тебе время-то?

— Осмотреть надо. Покуда не обмыли и не сдвинули. Мёртвый порой больше расскажет, чем живой. Дай мне четверть часа.

Маша не возразила, и митрополит лишь пожал руками. Мол делай.

Я стянул сукно.

И забыв, что они стоят рядом, принялся за дело. Спокойно, стараясь ничего не пропускать.

Буду честен, я не знал, что искать, но надеялся найти хоть что-то. Мои познания в этом деле ограничивались просмотром кинофильмов.

Первым делом осмотрел руки покойника. Я поднял Михаилу правую кисть, поднёс к факелу, оглядел пальцы. Указательный и средний были в подсохшей крови до второго сустава. Этой рукой писали кровью. Ногти чистые, под ними пусто. Значит, не царапался перед смертью, не хватался за клинок, не отбивался, не цеплялся за убийцу. Взяли его врасплох. Скорее всего из-за спины, в один приём. Он и понять ничего не успел, не то что защититься.