Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 91 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

По сути, идти ей было некуда.

— Оставайся, — сказал я. — Тоже при гарнизоне.

Она поклонилась и отошла. И таких было много. По сути, у меня было мало идей куда таких девать. Самым удачливым удастся прижиться в гарнизоне, и дай Бог, кто-то из воинов возьмёт женщину в жёны. И о детях позаботится.

Четыре тысячи пленных ушли на восьмой день. Погнали их пешими вверх по Волге, к Казани, а оттуда к Нижнему и дальше на Владимир, к дороге. В охранение я отпустил пехоту Долматова и тысячу с лишним из других дружин.

Потом было крещение Хасана. Это произошло на десятый день.

Раньше просто не вышло. Сначала он говорил с муллами. Ходил по мечетям сам, без меня, с двумя своими людьми. О чём говорил, я не спрашивал. Кара-Булат сказал мне, что старый мулла соборной мечети, который выносил нам ключи, слушал Хасана два часа и потом сказал одно слово. Кара-Булат перевёл его как «терпи». Молодые муллы не слушали вовсе. Двоих Хасан отправил под стражу. Трое ушли в степь сами, ночью. Хасан отправил за ними людей… степь большая. И волки в ней не менее злые, чем в тайге.

Но вернёмся к крещению.

Во дворце была большая купель. При Ахмате там была баня, и в ней стояла медная ванна, огромная, на львиных лапах, в которой хан, надо думать, отмокал после походов. Её выволокли шестеро здоровых воинов, поставили посреди площади и потом в неё таскали горячую воду с кухонь.

Народу собралось очень много. Их специально не сгоняли, сами пришли. Знали, что будет, и пришли посмотреть.

Хасан вышел из дворца в одной рубахе. Босой. По снегу. Как назло, стоял сильный мороз, но Хасан словно не замечал холода, при том, что рубаха на нём была тонкая и её раздувало ветром.

Походный священник ждал у купели.

Обряд шёл долго. Хасан стоял и слушал. Потом его повернули лицом на запад, и он отрёкся. Потом на восток. Потом священник взял его за плечи и трижды окунул в ванну с головой.

Вода взлетала с его волос и разлеталась вокруг.

Хасан вылез мокрый, и рубаха облепила его. Священник надел ему на шею крест. Простой, серебряный, на гайтане. Потом обернулся к площади и сказал по-русски, громко.

— Раб Божий Пётр.

Кара-Булат перевёл. По площади прошло движение.

Имя выбрал сам Хасан. Накануне пришёл ко мне и спросил, какое брать. Я сказал, что это его дело. Он думал недолго.

— Пётр, — пал его выбор.

Теперь он стоял на площади мокрый, в кресте, князь Пётр, наместник Великого князя в Сарае, и все жители города смотрели на него и молчали.

Мулла соборной мечети стоял в первом ряду. Не ушёл. Стоял с опущенной головой, перебирал чётки, и губы у него шевелились. Мурзы, которые уже приехали к тому дню, стояли кучкой, человек двенадцать, и смотрели в снег. Один сплюнул. Хасан это видел. Я же запомнил его лицо.

А люди Хасана, все пять тысяч, стоявшие вокруг площади с белыми тряпицами, молчали дольше всех.

Потом кто-то один крикнул. Из задних рядов.

— ХАСАН! ХАСАН! ХАСАН!

И через минуту площадь кричала, как тогда, на льду, после поединка, и никто не звал его по имени Пётр, а было только Хасан, и я подумал, что оно так и останется. Крест на шее, а имя своё.

Пусть так. Главное, что люди увидели то, что я хотел. Жертву во благо остальных.

Кара-Булат наклонился ко мне.

— Половина мурз наверняка решила, что он продал душу шайтану, — сказал он вполголоса. — Половина, что он спас их.