Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 89 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Потому что степь понимает только силу, — начал отвечать я. — Слова и законы она пропускает мимо ушей. Повешенный — это наказание, а его волокуша — это позор. Его степняк помнит иначе, чем обиду. Через год про повешенных не вспомнят. Про этих троих будут рассказывать у костров и через двадцать лет. И всякий, кто задумает спрятать русского, вспомнит дорогу, по которой его будут волочь.

— Они же тебя возненавидят, — сказала Ива.

— А мне от них любви не надо. Надо, чтобы они не прятали моих людей.

Она помолчала.

— Жестоко, — сказала она.

— Оправданно.

— Это одно и то же?

— Здесь — да.

Она ушла к Инне и больше мы эту тему не поднимали.

К вечеру третьего дня в степи нашли ещё двоих. Их тоже привезли. Но больше не находили. То ли никто больше не прятал, то ли научились прятать так, что не найдёшь. Я хотел верить в первое, но склонялся ко второму. И очень надеялся на то, что Ярослав, когда я уйду, возьмёт это дело под личный контроль.

Вскоре к дворцовым воротам начали приводить русских из дальних аулов, из тех, что снялись до нашего прихода и стояли теперь в степи в двух и трёх переходах. Приводили сами хозяева, стояли у ворот и ждали серебра, и уезжали.

За шесть дней у дворца собралось без малого три тысячи освобождённых.

Три тысячи человек, которых нужно было кормить, лечить, одевать и вести домой по льду две недели пути в мороз. Из них половина не помнила дома. Из них сотни две не знали русского. Из них каждый второй кашлял. А некоторые уже не хотели уходить, потому что за двадцать лет обжились, обзавелись татарскими семьями и не понимали, зачем им теперь идти обратно.

Я стоял на дворцовом крыльце и смотрел на них. Предстояло принять решение по каждому.

Хасан вышел на крыльцо и встал рядом со мной.

— Много, — нарушил он тишину.

— Мало, — горько усмехнулся я. — Ведь это те, кто дожил, и те, кого вы не успели продать.

Он ничего на это не сказал.

Впереди была речь Хасана перед муллами. Крещение. Гонцы в аулы. Подчинение самых упрямых. Дьяк из Москвы, который приедет весной с первым обозом, и гарнизон, который надо будет расставить… форт, место для которого мне ещё искать по весне. И четыре тысячи пленных, которых через неделю погонят к Владимиру мостить дорогу.

Но это всё было впереди.

Сейчас я стоял на крыльце дворца Ахмата и смотрел на площадь, полную русских людей, которых больше никто не продаст. И думал о том, что к этому дню мы шли двести тридцать лет…

Вникая в дела Большой орды, я схватился за голову поняв, что казна Сарая пуста.

Я конечно понимал, что меня не ждёт несметных богатств, но не настолько. На третий день после въезда Хасан сам повёл меня в подвал под дворцом, где при Ахмате лежало серебро. Двое курмышских несли факелы. Дверь была кованая, добротная, замок на ней висел размером с мою голову. Хасан отпер его ключом, который ему принёс старик-казначей, и мы вошли.

Сундуков стояло одиннадцать. Открыли все. В трёх лежало серебро. В остальных восьми лежала пыль и мышиный помёт.

— Муртаза платил войску, — глядя в пустой сундук, сказал Хасан. — Шейх чеканил свою монету, но мои люди сообщили что у него ситуация с деньгами была ещё хуже.

Я присел на корточки и взял горсть из ближнего сундука. Монета была разной. Первой попалась Ахматова, и она выглядела старой на фоне монет Муртазы. И Шейхова, с его именем, которое я разобрать не мог, но Хасан ткнул пальцем и сплюнул.