Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 21 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

И если так дальше пойдёт, войско придёт в степь не в феврале, когда бураны, а в январе. И каждый лишний день, который мы выиграли на реке, будет днём, который мы не потратим в степи, где нет ни стогов, ни городов, ни складов, ни, конечно же, Ощериных дьяков.

Я не привык радоваться заранее. Но тут позволил себе.

От Владимира вниз по Клязьме до Оки и по Оке до Нижнего шли ещё восемь дней. Река стала шире, лёд ровнее, обоз подтянулся. Боярские дружины, увидев, что мои и Шуйские всегда приходят на привал первыми и первыми получают кашу, начали держать место в колонне сами.

Ива всё это время ехала рядом со мной.

Спала она в моём шатре. Места хватало, шатёр воеводы был на два десятка человек, и я отгородил ей угол занавеской из того же воскового полотна. Она ворчала, что не маленькая, что может и с лекарями, где спала Инна. Я сказал: нет. Войску я доверял. Просто мне было спокойнее, когда я слышал её возню за занавеской.

Наконец-то показался Нижний Новгород, можно сказать, почти под самый вечер.

Кремль на горе, чёрный на закатном небе, с проездной башней над откосом. Я знал это место лучше многих: сюда я приезжал к тестю за невестой, отсюда уходил в Курмыш, здесь родилась Аня. Каждый раз, когда Нижний открывался с реки, у меня внутри что-то сжималось.

Лагерь я поставил за Окой.

На левом берегу, напротив кремля, там было ровное белое поле, версты на три в любую сторону, без построек и посадов. Река рядом, вода из проруби. Дрова из леса за лугами. И главное — войско не влезало в город. Тридцать тысяч человек в посаде — это тридцать тысяч поводов для драки, пожара, воровства и поножовщины. Пусть стоят на лугу. Тесть, как я и просил, поставил там стога и амбары ещё с осени.

Полки только начали разворачиваться, а через обледенелую реку от города скакал десяток всадников. Один впереди, на рыжем коне, в распахнутом полушубке, без шапки. И я узнал его раньше, чем разглядел лицо, по посадке. Ярослав всегда сидел в седле так, будто конь ему что-то должен.

— ДИМА!

Он соскочил с коня, не дожидаясь, пока тот встанет, и налетел на меня так, что я отступил на шаг. Обнял, хлопнул по спине дважды.

— Как же я рад тебя видеть. Я уж, грешным делом, думал вы там по льду до весны ползти будете!

— Пятнадцать дней от Москвы, — сказал я.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня.

— Врёшь.

— Спроси у Шуйского.

— Пятнадцать? — он присвистнул. — Отец говорил, раньше, чем через три недели не ждать. Он тебе стога велел ставить к Николе зимнему, а ты…

Он не договорил, потому что увидел Иву.

Она стояла в двух шагах позади меня, держа Барса под уздцы. Ярослав замер на секунду… а потом шагнул к ней, сгрёб в охапку, оторвал от земли и крутанул вокруг себя, как маленькую.

— Пусти! — завопила Ива. — Ярослав! Пусти, дурак!

— Сестрёнка! — он поставил её и отступил, держа за плечи и разглядывая. — Ты глянь на неё. Кольчуга. Лук. А ведь я тебя помню, когда ты у нас на дворе по лужам босиком бегала. Кто б мне тогда сказал…

— Босиком я не бегала.

— Бегала. И в грязь падала. Дима, помнишь?

— Помню, — сказал я, и Ива метнула в меня такой взгляд, что я решил больше в разговор не встревать.

Ярослав захохотал.

— Боже, какая ты красивая выросла! Поди от женихов отбоя нет!

— ЯРОСЛАВ! — крикнула Ива, покраснев, и для острастки топнула ногой.