Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 73 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Аманат, — буркнул Шиловский.

— Аманата держат в яме и кормят через решётку. А княжич будет есть за одним столом с Великим князем. Есть разница?

Шиловский засопел и уткнулся в свои листы.

— Анна не отдаст, — сказал князь и потянулся за кружкой. Поднёс ко рту и поставил обратно. — Ему шесть лет, боярин.

— А тебе было восемь. Я ж его не завтра забираю. Мать отпустит, тогда и поедет, хоть через год, хоть через два. Мне надо, чтобы в грамоте было записано.

Князь потёр лицо ладонями.

— Ну и навалил ты, боярин. С ходу я тебе на такое не отвечу. Давай до завтра, утро вечера мудренее.

— До завтра так до завтра.

Шиловский сгрёб листы в кучу, а князь протянул мне руку через стол, которую я пожал.

Я вышел в сени, где меня ждал Ратмир, и поймал себя мысли, что в целом разговор мне понравился. Он шёл спокойно, без крика, никто не стучал кулаком по столу и не поминал Бога всуе. Так бывает, когда за столом сидят умные люди и каждый знает цену слову. Князь совсем покладистым не был, и половину из моих слов он, я видел, принял с трудом. Но и самодуром он не был. Он слушал, а чего не мог решить сразу, откладывал на потом.

— Долго вы, — сказал Ратмир вполголоса, когда мы отошли от двери. — Через дверь было слышно, что никто не кричит. Сторговались?

— Торгуемся. Как на базаре, только товар крупный.

Вечером снова пировали в горнице, и я уже знал порядок, так что описывать нечего. К столу на четверть часа выходила Анна Васильевна с обоими мальчиками. Пётр держался за её подол, Иван смотрел на мою бороду.

До их прихода мы разговаривали про Аню и Анфису и время было подыграно грамотно, что было понятно… они не хотели отдавать детей в аманат.

И как отец я конечно же их понимал. Вот только на кону стояло очень многое.

Хорошо, что решение по детям принимать не мне.

И, как оказалось, Рязанский князь сам понимал, что касательно аманата он ничего поделать не сможет.

Утром мы собрались в той же зале, и даже кувшин с квасом стоял на прежнем месте. Только перед князем лежал свёрнутый пергамент, и он подвинул его ко мне, прежде чем я сел.

— Читай, боярин.

Они успели многое сделать за ночь. Шиловский, судя по глазам, не спал вовсе.

Я развернул и прочёл. Почерк у Шиловского был чище моего, и вчерашний разговор уложился в десяток строк. Пункты про Литву и денежный двор отсутствовали, отъезд в аманат тоже, Лопасню вычеркнули, а про тульские места осталось одно: «а о том бить челом Великой княгине». Князь писался великим и братом молодшим, на две жизни. Наместника в Переяславле не было, а большие дела отходили московскому суду, как я и сказал. Нового было четыре вещи. Выход половиной, но первые пять лет вполовину от половины, на стены и на то, чтобы бояре привыкли. Сына растить в Москве согласны, только с дядькой из рязанских детей боярских, которого князь выберет сам, и ехать ему восьми лет, как отец ехал. Дубок оставить за Рязанью, а московскую заставу с воеводой и пушками в нём поставить. И место в Думе первым после Великого князя вписали снова, будто вчера не слышали.

— «Это они на торг положили, — подумал я. — Чтобы было, что уступать».

Я прочёл дважды и свернул.

— Что ж, думаю, с этим, — я помахал свёрнутым пергаментом, — можно работать. Передам Марии Борисовне, а там уже работа гонцов.