Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 71 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Пронск чтоб тянул к Рязани, а к Москве не тянул, — добавил Фёдор Юрьевич. — Там нынче всяк тянет, куда хочет.

Князь откинулся на лавке и закончил.

— И место мне в Думе первым после Великого князя. А рязанским купцам торг в московских землях без мыта. Всё.

Восемь условий, и все они были, на мой взгляд, несправедливыми.

— «Аппетит у вас, ребята, хороший», — подумал я.

Шиловский отложил перо. Фёдор Юрьевич налил себе квасу и смотрел на меня поверх кружки. Князь ждал.

— Скажу сразу, на что Москва не согласится никогда, — начал я. — Чтобы ты не тратил время на то, что всё равно не пройдёт. Литва.

— Соседи, — напомнил князь.

— Рязань стоит на рубеже. Москва такую дверь не оставит, хоть ты её соседской назови, хоть братской.

— Я Литве не присягал.

— Ты нет. А кто сядет после твоего Ивана, я не знаю, и Москва не знает. Грамота ляжет на стол, а кто за этим столом будет сидеть через тридцать лет, тебе никто не скажет.

Чем в моей истории кончил последний рязанский князь, я помнил и говорить об этом вслух не стал.

Князь помолчал.

— Дальше.

— Денежный двор.

Фёдор Юрьевич поставил кружку.

— Москва вводит одну монету на все земли, — сказал я ему. — Один вес, одна цена. Две монеты в одной стране это две казны, Фёдор Юрьевич, и ты это знаешь. Твои купцы повезут рязанскую деньгу на Москву, там её станут брать с убылью, и через год ты сам придёшь просить московскую.

— Деньга наша не хуже московской, — проворчал он.

— Не хуже. Только одна на всех дешевле двух.

— А серебро для московской монеты, поди, тоже из рязанских сундуков пойдёт? — ехидно спросил он.

— Серебро пойдёт из тех сундуков, из каких шло. Купец привезёт рязанскую деньгу на московский двор, ему перельют её в московскую, вес в вес. Сундук твой не похудеет, Фёдор Юрьевич.

Он пожевал губами и промолчал. Шиловский спрятал улыбку в бороду.

— Вольный отъезд, — продолжил я. — На Москве земли теперь дают только поместьями, за службу. Вотчин никто не трогает, что есть, то есть. А отъезд к Литве при нынешних делах называется одним словом, князь, и слово это измена. Вотчины за твоими боярами Москва оставит, но со службой. Кто не хочет служить, тот свою вотчину передаст сыну, который захочет.

— Старинное право, — тихо сказал Шиловский.

— Старинное, — согласился я. — При старине и Орда стояла, и дань ей возили. Но как мы сегодня знаем, времена меняются, а старина уходит…

— Пскову вече оставили, — заметил он, не поднимая глаз от листа. — Тоже старина.

— Вече держит людей внутри города, Василий Григорьевич. Псковичи шумят на площади, а из Пскова никуда не уходят. Отъезд выводит людей наружу, с вотчиной и с дружиной, и дорога у них одна, в Вильну. Пскову его старину оставили, потому что она никуда не ведёт. Ваша ведёт к Казимиру.

Он помолчал и записал что-то на полях.

— Лопасня? (спорные земли)

— Нет. Москва не отдаст земли никому, потому что это первый шаг. Отдаст тебе Лопасню, и через год другие придут за своими волостями. Про тульские места могу спросить у Великой княгини, но ответ знаю заранее.

Князь смотрел на меня, и я видел, как он считает. Он вырос в Кремле, и торговаться его учили хорошо.

— А род? — спросил он. — В этом вопросе я не готов торговаться.

— «В род навечно» не подпишет никто. Ни Мария Борисовна, ни Иван Иванович, когда вырастет. Навечно в этой стране нет ничего, и ты это знаешь. На твою жизнь, князь, и на жизнь сына Ивана, об этом можно говорить.