Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 59 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я сидел на телеге на правом берегу и смотрел, как он их вынес. Потом посмотрел на Инну. Она тоже смотрела.

— Вот видишь, теперь и спать будет не так страшно, — сказала она.

— Инна, Александрийск охраняют лучшие воины Руси. Тебе и так не грозила опасность.

Она, немного подумав, кивнула.

От Дона шли вверх, по правому берегу, и степь понемногу отступала. По балкам пошли дубы, и на десятый день от переправы я увидел первую берёзу.

В один из дней ко мне подъехала Ива.

— Ты зачем Хасану про политику говорил? Про Анастасию, про Чингизидов. Надо было сказать, что я его зарежу, и всё.

— Зачем? Или у тебя у самой языка нет?

Она пнула полено в костре, и искры пошли вверх.

— Скажи честно, — сказала она тише. — Если бы не Анастасия. Ты бы отдал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты бы его зарезала в первую ночь, а мне потом Татарию держать без хана.

Она посмотрела и засмеялась.

— Дурак ты, Димка.

— Дурак, — согласился я. — Иди спать.

На третьей неделе я сел в седло.

Барс был под Ивой, и отбирать его я не стал. Мне подвели гнедого мерина из московских заводных, спокойного и широкого, как лавка. Ратмир подсадил. Бедро отозвалось, когда я перекинул ногу, и плечо отозвалось, когда я взял повод, но я сидел. Просидел полдня. К обеду слез в телегу и лежал до вечера, а назавтра сел снова, на час дольше.

Тело отвыкло и, как я уже сказал, надо было постепенно давать ему нагрузку.

Рязанцы нашли нас у Прони, на пятой неделе от Сарая.

Дозор Ратмира привёл их к обозу после полудня. Полсотни всадников в кольчугах, на хороших конях, с копьями и с одним стягом, и впереди старший, сын боярский, лет сорока с седой бородой. Он назвался Семёном Глебовым, головой сторожи князя Рязанского.

— Боярин Строганов, — сказал я с седла. — Из Сарая. Иду на Москву.

Он посмотрел на курмышских в кирасах, на московский стяг за моей спиной, и перекрестился.

— Нам говорили тебя татары взяли, боярин.

— Было дело, но я ушёл.

Он больше ничего не спросил. Отправил назад двоих, и те пошли так, что пыль за ними легла только через минуту. Остальные поехали рядом с нами, и Глебов всё косился на курмышские кирасы.

Князь приехал через четыре часа.

Я насчитал с ним сотни полторы. Свита, дружина, двое в рясах и обоз с шатрами. Василий Иванович, князь Рязанский, объезжал свои сторожи на Проне, когда его нагнал гонец Глебова, и повернул к нам сразу.

— Боярин Дмитрий Григорьевич, — сказал он и поклонился в пояс, как кланяются равному, — рад видеть тебя живым. Вся Рязань за тебя молилась.

Я слез. Поклонился в ответ, в поясе меня перекосило, но я устоял.

— Благодарю, княже. Молитвы дошли.

Он глянул на моё плечо, на то, как я держу руку, и ничего не сказал. Я это оценил.

— Переяславль в трёх днях пути. Прошу быть моим гостем, боярин. Тебя и людей твоих. Баня, хлеб, кров, корм коням, всё, что у меня есть. Раненых оставлю у себя, пока не окрепнут, а ты отдохнёшь. Вижу, тебе это нужно.

(От авторов: Переяславль-Рязанский, стольный город Рязанского княжества, в 1778 году переименован в Рязань. Старая Рязань, разорённая Батыем, стоит в пятидесяти верстах ниже по Оке.)

— Приму с благодарностью.

Мы постояли. Его дружинники ставили шатры, мои разжигали костры, и между нами на минуту никого не было.

— Нам следует поговорить, боярин, — сказал князь негромко. — Видно, сам Бог думает так же, раз свёл нас здесь.