Книга Крот Курской дуги, страница 97 – Денис Громов

— Миша, читай.

Он раскрыл тетрадь.

— Двадцать первое июня. Четыре ряда по сто. Шаг между рядами восемь, между штуками полтора. Начало от расщеплённой ветлы. Конец — сто шестьдесят два шага, у канавы, — он поднял голову. — И одна отдельно: в третьем ряду на сорок седьмой, правее на два шага, обходили камень.

Прокудин присвистнул.

— Ты гляди-ка.

Мы сняли это поле за пять часов.

Четыреста штук, шестеро людей, пять часов, ни одного подрыва.

А соседнее — то, что ставил третий взвод в мае, без всякой записи — снимали два дня.

Двое суток, восемнадцать человек, и один трёхсотый: молодому оторвало три пальца на левой руке.

Гурьев после этого пришёл к нам вечером, сел на ящик и долго молчал.

— Ковалёв.

— Ну?

— А вот скажи, — он поскрёб щетину. — Ежели б мы в мае писали, как ты велишь, — сколько б мы нынче времени сберегли?

— Не знаю, Иваныч. Много.

— А людей?

Я не ответил.

— Вот и я про то, — Гурьев тяжело вздохнул и поднялся. — Слышь, а тетрадка у твоего очкарика ещё есть? Чистая?

— Есть одна.

— Отдай мне.

* * *

Крутов пришёл сам.

Пришёл в ночь на пятнадцатое, когда весь батальон уже стоял на ушах, потому что стало известно — наступаем. Не обороняемся, а наступаем, и не через месяц, а сейчас, и сапёрам с утра работать впереди танков.

Он нашёл меня у полуторки, где мы грузили инструмент.

— Ковалёв. Отойдём.

Мы отошли за машину, к самому борту, где нас не было видно от землянок.

Ночь была тёплая и очень шумная — впервые за неделю фронт шумел так, как ему положено: где-то били, где-то тянули по дороге технику, где-то орал ездовой на лошадь.

Наступление пахло иначе, чем оборона. Бензином и пылью.

— Бумага при вас?

Я не удивился.

Я к тому времени уже перестал удивляться тому, что Крутов знает всё.

— При мне.

— Давайте.

Я вытащил из-за пазухи свёрток — девять страниц, сложенных вдвое, обёрнутых в кусок клеёнки.

Крутов взял, не разворачивая.

— Зотов не подписал, я так понимаю.

— Не подписал. И объяснил почему, обстоятельно.

— И как вам объяснение?

Я подумал.

— Честное, — ответил я.

Крутов усмехнулся.

— Честное, — согласился он. — Он вообще неплохой мужик, Зотов. Просто у него полтора года в этой должности, и он за это время выучил ровно одно: наверх плохое не носят.

Он взвесил свёрток на ладони.

— Я отнесу.

Я не сразу понял.

— Куда?

— По своей линии, — обронил Крутов. — У меня линия другая. У меня наверх плохое носить — обязанность.

Он сунул свёрток во внутренний карман и застегнул его.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— А вы её читали до того, как я вам отдал?

Крутов помолчал ровно секунду дольше, чем следовало.

— Читал, — признал он. — Вторую копию, ту, что Прохоров переписывал.

— Он вам сам отдал?

— Он мне её не отдавал, — особист поглядел на меня. — Он её переписывал в третий раз, потому что в первых двух нашёл помарки. А черновики, Ковалёв, никто не жжёт. Их бросают.

— Ясно.

— Вы не обижайтесь на мальчишку. Он и не знал.

— Я не обижаюсь.

— И правильно, — Крутов поправил ремень. — Вы вот лучше на будущее запомните: ежели у вас есть бумага, которую вы не хотите показывать, — то она уже показана. Всегда. Бумага, Ковалёв, живёт своей жизнью, и она вам не подчиняется.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— А вам за это не будет?

Крутов поглядел на меня.

— Будет, — отозвался он спокойно. — Вопрос в том, что именно. Ежели бумага дельная — будет хорошее. Ежели нет — будет очень плохое, потому что я лезу не в свою епархию, а у нас за это не любят.