Книга Крот Курской дуги, страница 82 – Денис Громов

Я лежал на меже, с восемнадцатью поставленными минами за спиной и с танком в двухстах метрах справа, и медленно понимал, что вижу.

Они не разминировали.

Они пробивали в наших полях коридоры — по одному взрыву на каждые двадцать метров, и им было не важно, сколько мин уцелеет по краям.

За полем стоял лес.

Из леса выходили новые.

— Ерофей Ильич!! — заорал я в сторону гребня, хотя до гребня было четыреста метров и меня никто не мог услышать.

Гриша поднял голову.

Лицо у него было в глине, пилотка потерялась, и волосы стояли дыбом.

— Петь, — окликнул он совершенно спокойно. — А чего делать-то будем?

Я поглядел на межу.

Восемнадцать штук стояло. Двенадцать оставалось в ящиках.

Танк справа прошёл ещё двадцать метров и был теперь в ста восьмидесяти.

— Ставим, — велел я.

— Так они ж не по меже пойдут!

— Один по меже пойдёт. Ставим.

Мы поставили ещё девять.

Ставили в четыре руки — я и Гриша, — а Прокудин с Тагиром подавали, и никто из нас за эти минуты не поднял головы, чтоб поглядеть, где танк.

Не поднимали нарочно.

Есть такая штука: покамест ты не смотришь, оно как бы не приближается. Глупость, конечно, а работать помогает.

На двадцать седьмой я услышал.

Не увидел — услышал. Звук изменился: до этого он шёл ровный, а теперь стал прерывистый, с надрывом, — механик переключался, потому что впереди была промоина.

— Гриша. Хватит.

— Дык три штуки осталось!

— Хватит. Уходим.

— Куда?

— В сторону. Влево, в промоину. Не назад, слышишь? Поперёк.

Мы отползли метров на сорок и залегли в промоине, все четверо, вжавшись в глину.

И стали ждать.

Ждали минут пятнадцать.

Танк дошёл до нашего первого ряда и встал.

Не подорвался — встал.

Стоял минуты три, урча на месте, и я лежал в промоине и чувствовал, как у меня внутри всё опускается, потому что понял: механик увидел.

Свежая земля. Двадцать семь лунок, засыпанных на скорую руку, посреди сухой утоптанной межи. Это видно даже из щели.

— Ковалёв, — просипел Прокудин. — Он чего встал-то?

— Увидел.

— И чего теперь?

— Теперь сдаст назад и пойдёт в обход.

— Дык в обход ему некуда! Там же промоина и борозда!

Я замер.

Потому что Прокудин был прав.

Слева промоина — та самая, где мы лежим. Справа старая борозда, глубокая, заросшая. Танку в обход некуда, ему только назад.

А назад ему нельзя, потому что за ним по узкой меже идёт вся остальная колонна, и он их запрёт.

Танк постоял ещё минуту.

И пошёл вперёд.

Прямо по свежей земле, по нашим двадцати семи лункам, — потому что механик решил, что успеет проскочить, или потому что ему сзади дали команду не задерживать, или потому что он вообще ничего не увидел, а просто выбирал передачу.

Этого я никогда не узнаю.

Подорвался он на четвёртом метре.

Гусеница развернулась и легла на землю длинной лентой, и танк доехал по инерции полкорпуса и встал наискось, перегородив межу целиком.

Прокудин приподнялся.

— Лежи! — рявкнул я и вдавил его в глину.

Через минуту из танка полез экипаж.

Их было четверо. Они вылезли не сразу, а сперва долго не открывали люки, и открыли, только когда стало ясно, что не горит.

Один из них спрыгнул на землю и остался стоять, глядя на разутую гусеницу.

Стоял и глядел.

Потом присел на корточки и потрогал её рукой — точно так же, как трогал Панкратов настил на дороге.

— Гляди-ка, — прошептал Прокудин. — Он ведь тоже, поди, механик.