Книга Крот Курской дуги, страница 4 – Денис Громов

Ни одного шрама. Ни единой мозоли на тех местах, где у меня они были с двадцати двух лет: на подушечке под указательным, на ребре ладони, на среднем суставе большого.

Я смотрел на эту руку долго и внимательно, как смотрят на чужую фотографию в чужом альбоме.

Она шевелилась, когда я хотел, а это значило…

— Ковалёв, ты чего? Ковалёв! Ты чего замолчал-то? — от размышлений меня оторвал все тот-же мальчишеский голос.

— Ничего, — отозвался я.

Голос тоже был не мой. Выше на полтона, тоньше, и какой-то…

Сложно было подобрать нужное описание.

Голос был таким, будто у человека он сломался года три назад и до сих пор все не устоялся.

Я перевернулся на спину.

Небо было чистое, высокое, июньское, с редкими белыми облаками по краям — из тех облаков, что стоят на месте целый день и никуда не собираются. В нём, довольно низко, трепыхался жаворонок. Обыкновенный жаворонок, который заливался себе как ни в чём не бывало, будто и не было тут только что никакого обстрела и будто вообще ничего не было.

Правее по небу медленно расползались три чёрных мохнатых куста дыма.

Надо мной наклонилось лицо.

Мальчишка. Лет восемнадцати, не больше. Курносый, с облупившимся до розового мяса носом, с белыми, выгоревшими добела бровями и такими же ресницами. Пилотка была сбита набок и держалась на честном слове и на оттопыренном ухе. Гимнастёрка застёгнута под самое горло — не на две пуговицы, как все носят по такой жаре, а под горло, аккуратненько, будто собирался идти сниматься на фотографию.

И на плечах у него были погоны.

Полевые, зелёные, без единого знака. Но погоны.

— Ты головой не стукнулся? — спросил он озабоченно, заглядывая мне то в один зрачок, то в другой, и от усердия высунув кончик языка. — Ты гляди-то как чудно. Прямо страшно делается, аж мураши по спине. У нас так Мохов глядел, когда его в мае засыпало, — вот точно так же, и потом три дня заикался.

— Какое сегодня число? — спросил я.

Мальчишка моргнул.

— Ну ты даёшь, Петь, — протянул он растерянно. — Четырнадцатое.

— Месяц какой?

— Июнь. Июнь месяц, ты чего? Мы ж вчера с тобой ещё про Петров день говорили, ты говорил, у вас в Каменке в Петров день гуляют.

— Год.

Он сел на пятки.

И посмотрел на меня уже совсем иначе — с той осторожной жалостью, с какой смотрят на человека, которому только что крепко приложило и с которым непонятно, что теперь делать: тащить в санчасть на плечах или сперва подождать, вдруг само отойдёт.

— Сорок третий, — выговорил он тихо и медленно, как говорят с глухими и с малыми детьми. — Тыща девятьсот сорок третий, Петя. Ты полежи, ты не вставай покамест. Я счас старшину покличу, он тут недалеко, он у повозки был. Он придёт, он знает, чего делать, он в финскую всяких видал.

— Не надо старшину.

— Надо, надо! Ты лежи, я мигом, я сбегаю.

— Погоди. — Я поймал его за рукав.

Рукав был колючий, суконный, тяжёлый, вытертый на локте до блеска и пропахший насквозь: потом, махоркой, дымом, ружейным маслом и чем-то кисло-хлебным, вроде опары.

Мальчишка испугался всерьёз — я это увидел по тому, как у него дёрнулась щека и как он сглотнул.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Гриша я, — выговорил он. — Соловьёв. Григорий Соловьёв, я ж… Петь, ты чего? Мы ж с тобой третью неделю вместе, мы ж с одного эшелона приехали, ты ж мне свою краюху отдавал, когда меня укачало!