Книга Крот Курской дуги, страница 26 – Денис Громов

— Зачем?

— Чтобы вернуться по своему следу. И чтобы кто-нибудь прошёл после меня, ежели меня там положат.

Крутов положил ручку.

Аккуратно, вдоль края.

— То есть ты, — проговорил он медленно, — пока полз к раненому по чужому минному полю, в темноте, — думал не о том, как самому оттуда выбраться, а о том, кто пойдёт после тебя.

Я пожал плечами.

— Так положено.

— Кем положено?

Молчание вышло долгим. В окно было слышно, как во дворе кто-то отчитывает ездового за нечищеную лошадь и как ездовой в ответ рассказывает, что лошадь у него не какая-нибудь, а с сорок первого года.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант, — выговорил я наконец. — Просто положено, и всё.

Он посмотрел на меня ещё секунды три, вздохнул, дописал строку и придвинул лист.

— Подпись поставить сможешь? Или пальцы тоже не держат?

— Смогу.

Я расписался.

Коряво, кривой закорючкой. И, честно говоря, понятия не имел, похожа ли она хоть отдалённо на ту, что лежала у него в папке под тесёмками, — а спросить было решительно невозможно.

Крутов посмотрел на закорючку.

И ничего не сказал.

— Иди, — обронил он вместо этого. — В санчасть зайди. Скажешь — я направил, пусть посмотрят как следует и не отпускают, покамест не обработают.

— Есть.

Я был уже у двери, когда он окликнул:

— Ковалёв.

— Я.

— Ты в санчасть зайди обязательно. Не для галочки и не потому, что я велел.

Он снова смотрел в свои бумаги.

— От столбняка люди помирают глупее, чем от мины, — прибавил он. — А ты, судя по всему, батальону ещё пригодишься.

* * *

Санчасть помещалась в погребе — том самом, что при хате Дарьи Егоровны, с земляными ступеньками и дощатой дверью на кожаных петлях.

Женя сидела на ящике и перебирала бинты — стираные, серые, скатанные в неровные рулончики.

Увидела меня, кивнула на табурет, взяла руку, посмотрела на палец и произнесла одно слово, которое девушкам говорить не полагается, а санинструкторам, судя по всему, полагается вполне.

— Сам виноват, — прибавила она уже нормально. — Двое суток ходил, да? Ты вообще соображаешь, что у тебя тут делается?

— Соображаю.

— Ни капли ты не соображаешь, а то бы пришёл сразу. У тебя тут уже дёргает, я по лицу вижу. — Она полезла в сумку и стала выкладывать на чистую тряпицу пузырьки. — Терпи. Больно будет. Очень.

Она не соврала.

Я сидел молча, стиснув зубы, потому что орать при девушке девятнадцатилетнему Петьке Ковалёву было стыдно, а тридцатичетырёхлетнему Сергею Тихонову — тем более.

Хотя, если по совести, орать хотелось обоим, и я не уверен, кому больше.

— Терпишь, — заметила она через некоторое время.

— Терплю.

— Кондратенко не терпел. Он у меня всю дорогу до медсанбата голосил как оглашенный, а на подводе ещё и санитаров матом крыл, и меня заодно. Хороший, кстати, мужик, я на него не в обиде.

— Он живой?

— Живой. Отправили дальше, в тыл, в Елец. Без ноги, зато живой, — она затянула узел и обрезала концы. — Он про тебя спрашивал.

— И что?

— Ничего. Спрашивал, как звать того, кто пришёл. Я сказала: Ковалёв Петька, сапёр, тощий такой, вредный и командовать любит.

— Спасибо.

— Не за что, я правду говорю, — она стала укладывать пузырьки обратно. — Он просил передать. Дословно так: скажи ему, что я долг не забуду и что ежели он в Елец попадёт, то пусть спросит Кондратенко, их там всякий знает.