Книга Крот Курской дуги, страница 22 – Денис Громов

— Нельзя ему, — обронила она, ловя мой взгляд. — Ежели он дёргаться начнёт, жгут поедет.

Когда мы выползли к кустам, небо на востоке было уже не чёрное, а серое, и я различал лица.

Гриша стоял на своём месте.

Он простоял там всё это время, не сходя ни на шаг, и когда я его увидел, у него дрожали ноги — так дрожали, что штанины ходили ходуном.

— Пришёл, — выговорил он и почему-то улыбнулся во весь рот. — Я стоял. Я, Петь, всё время стоял, я даже не садился. Витюха два раза подходил, гнал, а я говорю: Ковалёв велел.

— А он что?

— А он сказал, что мы оба порченые.

Кондратенко унесли.

Женя ушла с ним, оглянувшись один раз — коротко, без всякого выражения, будто проверила, стою ли я ещё.

А я сел на землю и стал разглядывать свои руки.

Пальцы были в крови из-под ногтей, и они мелко тряслись, и это была нормальная, штатная, законная дрожь, которая приходит только после и никогда — во время.

— Встать, — велели надо мной.

Лейтенант Бабичев был очень молодой.

Года двадцать два, не больше. Тонкая мальчишеская шея, торчащая из воротника гимнастёрки, и злые от бессонницы глаза с красными веками.

Я поднялся.

— Фамилия.

— Красноармеец Ковалёв.

— Кто разрешил?

— Никто, товарищ лейтенант.

— Кто разрешил выйти на минное поле? — Он повысил голос и тут же сорвался на хрип, закашлялся и вытер губы. — Кто, я спрашиваю? Старшина? Сержант? Кто?

— Никто. Сам пошёл.

Он ждал оправданий.

Я это видел совершенно отчётливо: он приготовился их выслушать и разбить в пух и прах, у него уже были заготовлены слова про то, что тут не самодеятельность и не гражданка, — и эти слова теперь висели в воздухе без всякого применения.

— Щуп чей брал?

— Сержанта Гурьева.

— Гурьев дал?

— Не давал. Я взял.

— Имущество попортил, товарищ лейтенант! — влез сбоку Хлыстов с нескрываемым удовольствием. — Обмотку срезал. Казённую обмотку на тряпки распустил, я лично видел, я вон и обрезки собрал, ежели надо предъявить.

— Срезал, — подтвердил я.

Бабичев опустил глаза на мою босую по щиколотку ногу в ботинке без обмотки.

Потом очень медленно перевёл взгляд на поле.

Там, в сером предутреннем свете, теперь была отчётливо видна тонкая пунктирная дорожка из белых тряпочек. Она уходила в траву, аккуратно загибалась дугой на восьмом метре, выпрямлялась и кончалась там, где трава была примята и разворошена.

Он смотрел на неё долго. Дольше, чем требовалось для того, чтобы просто посмотреть.

— Двое суток наряда вне очереди, — обронил он наконец. — За самовольство.

— Есть двое суток.

— Ещё раз без приказа шагнёшь — под трибунал пойдёшь. И я тебя не пожалею, ты не думай. Понял меня?

— Понял.

— Свободен.

Он повернулся и пошёл. На ходу оглянулся ещё раз — не на меня.

На поле.

Хлыстов задержался.

Постоял, посопел, потом придвинулся и заговорил почти доверительно, будто мы с ним старые приятели и он мне сейчас по секрету откроет важное:

— Ну ты и дура-ак, Ковалёв. Ты хоть понял, чего сделал?

— Понял.

— Ни хрена ты не понял, потому что ежели б понял, ты б не лазил. — Он оглянулся на уходящего Бабичева и понизил голос. — Второй взвод — не наш взвод. Кондратенко — не наш человек. Ихний ротный завтра отпишет наверх, что, дескать, своих не бросил, героизм проявил, и себе в отчёт вставит. А нам за то, что в чужую полосу лазаем, выговор влепят. Вот и вся тебе благодарность, вот и весь сказ.