Книга Крот Курской дуги, страница 111 – Денис Громов

Я взял.

Бумага была плотная, штабная, и текст отпечатан на машинке, аккуратно, посередине листа.

«Работа стала аккуратной.

Значит, у вас появился человек.

Передайте ему привет».

Ниже машинистка отбила отступ и напечатала: «Дата — 18 июля 1943 г. Подпись отсутствует, имеется росчерк в виде латинской буквы H».

Я стоял и держал этот лист.

Восемнадцатое июля.

Три дня назад.

Первое, что я почувствовал, было не то, чего от себя ждал.

Не страх. Не злость. Даже не любопытство.

Я почувствовал облегчение.

Потому что два месяца я его читал в одиночку. Читал по обочинам, по сурепке, по сухой земле под пальцами — и всё это время не мог никому объяснить, что там кто-то есть. Мне верили на слово: Панкратов, потому что он мне верил вообще; Северцев, потому что он сам такой; Крутов, потому что у него работа.

А теперь у меня в руках был лист машинописи, где чужой рукой было написано то же самое.

Он есть. Он существует. Он не приснился человеку, которого контузило четырнадцатого июня.

И вот на этом я себя и поймал.

Потому что обрадоваться тому, что твой противник тебя заметил, — это, если разобраться, скверная штука. Это уже не про работу.

— Ковалёв, — окликнул Северцев. — Вы чего побледнели?

— Ничего, товарищ капитан.

— Врёте.

— Вру, — согласился я.

— Ковалёв, — окликнул Северцев. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Скажите вслух, я хочу услышать.

Я поглядел на лист.

— Это значит, что он прочёл нашу работу и понял, что она изменилась.

— Дальше.

— Дальше он не знает, кто я. Он знает, что кто-то есть.

— И?

— И он написал это на своде, зная, что мы найдём, — обронил я. — Стало быть, он хотел, чтоб я узнал.

Северцев кивнул.

— Именно. И вот тут я вас, Ковалёв, попрошу кое о чём.

— Слушаю.

— Не отвечайте.

Я поднял голову.

— Как это — не отвечать?

— А очень просто, — капитан поглядел на меня поверх очков. — Вам сейчас будет очень хотеться ответить. Написать что-нибудь на нашем поле, на видном месте, чтоб он прочёл. Мелом на щите, углём на стене, палкой на дороге.

Я промолчал.

Потому что он был прав, и я об этом подумал ровно в ту секунду, когда дочитал.

— Вижу, что уже хотите, — произнес Северцев. — Так вот, не надо.

— Почему?

— По двум причинам. Первая простая: он этого и добивается. Человек, который вам отвечает, — это человек, которого можно изучать. Вы ему напишете три слова, и он из этих трёх слов узнает про вас больше, чем из всей вашей работы.

— А вторая?

Капитан снял очки.

— А вторая, Ковалёв, некрасивая, — он потёр переносицу. — Ежели вы ему ответите, то у вас с ним получится игра. Личная. И вы в неё втянетесь, и работать станете не за проходы, а за то, чтоб ему утереть нос.

Он надел очки.

— Я такое видел один раз. У нас в отделе был капитан, очень способный, который два месяца воевал с одним немецким минёром. И довоевался до того, что стал искать не мины, а его почерк. И полез туда, где почерка не было, зато была обыкновенная итальянская дрянь на растяжке.

— И что?

— Ничего. Похоронили в апреле.

Мы постояли.

— Я не отвечу, товарищ капитан.

— Вот и хорошо.

— Только я его найду.

Северцев поглядел на меня очень внимательно.

— Ковалёв.

— Я.

— Вы мне только что сказали ровно то, от чего я вас отговаривал. Другими словами, но то же самое.

— Нет, товарищ капитан.