Книга Панцирная пехота, страница 60 – Денис Громов

А люди гибнут сейчас.

— Ткаченко, скажи мне вот что.

— Слушаю.

— Ты когда взвод принял, я тебе про счёт вслух говорил. Помнишь?

— Помню. Мы его ведём.

— А чего ещё ведёте?

Он стал загибать пальцы.

— Узел ваш вяжем. Номера по порядку, и кто кого сменяет. Кричим одно слово, ежели чего не то.

— На обрыве кто первым лезет?

— Кто ловчее. У нас Кузьмин лезет, он лёгкий.

— А кто решил, что Кузьмин?

Ткаченко подумал.

— Дык мы решили. Промеж себя.

— Вот, - обронил я. - Вот это и есть ответ на твой вопрос.

Он не понял, и я объяснил.

Бумага уйдёт наверх и вернётся через три месяца. А то, что взвод решил промеж себя, работает завтра утром.

И моя работа теперь не в том, чтоб написать бумагу, а в том, чтоб в каждом взводе бригады люди начали решать промеж себя.

— Дык это ж как? - не понял Ткаченко. - Мы ж не станем всей бригаде объяснять.

— Не станем, - согласился я. - А ты станешь.

Он уставился на меня.

— Это я-то стану?

— Ты, Ткаченко. Ты и Кузьмин, и Гладышев. Вы через месяц пойдёте в другие взводы командирами отделений, потому что в бригаде некомплект и вас растащат по подразделениям.

Он открыл рот.

— Дык я не хочу в другой взвод!

— А тебя не спросят.

Я отложил карандаш.

— Вот и подумай, чего ты туда принесёшь, кроме автомата.

* * *

Астахов уехал одиннадцатого октября.

Я отдал ему всё: восемнадцать страниц, тетрадь и отдельно - список из девяти вопросов, которые за месяц накопились у меня и на которые я не знал ответа.

Он пролистал список последним и на нём остановился.

— Это что?

— Вопросы, товарищ подполковник. То, чего я не понимаю.

— Например какой?

— Например, четвёртый, - я показал. - «Почему при подъёме по глине человек садится на пятки, хотя это гарантированно приводит к срыву? Инстинкт или ошибка обучения?»

Астахов прочитал и поглядел на меня.

— Ковалёв, вы понимаете, что это не вопрос сапёра?

— А чей?

— Это вопрос человека, который придумывает, как учить, - обронил он. - Сапёр спрашивает «как сделать». А вы спрашиваете «почему у людей не выходит».

Он сложил мои листы в планшет.

— Я вам на четвёртый отвечу, кстати. Это не инстинкт. Это оттого, что всех учат окапываться, а окапываются сидя.

Я замер.

Потому что это было очевидно и потому что я до этого не додумался.

— Товарищ подполковник...

— Записывайте, записывайте, - усмехнулся он. - Мне не жалко.

Он застегнул планшет и подал руку.

— Ковалёв, я вас с собой не заберу, - обронил он. - Хотя мог бы, и вы бы поехали.

— Почему не заберёте?

— Потому что вы там за полгода станете штабным, - Астахов поглядел на меня очень внимательно. - А через полгода мне нужен будет человек, который лазал по Днепру, а не человек, который про это читал.

Он пошёл к берегу и обернулся:

— Через полгода я за вами приеду. Или пришлю бумагу. Вы, главное, до весны доживите.

Я стоял на берегу и глядел, как понтон уходит на левую сторону.

Двенадцатого октября плацдарм расширили.

Наша бригада к тому времени потеряла на нём четыреста тридцать одного человека из тысячи четырёхсот, и это по документам считалось умеренными потерями.

Меня перевели в штаб бригады семнадцатого, оставив, как и советовал Гурьянов, на довольствии в первом батальоне.

А восемнадцатого я получил письмо.

Не от Нюры и не от Северцева.

Конверт был штабной, серый, с треугольным штемпелем, и на нём стоял обратный адрес полевой почты, который я не знал.