Книга Панцирная пехота, страница 52 – Денис Громов

Он вылез, сел на бруствер и минуты две молчал, разглядывая пустую траншею.

— Сколько потеряли людей?

— Никого, товарищ капитан, - доложил я.

Он повернул голову.

— Как это никого?

— Так. Восемнадцать вышли, восемнадцать наверху.

Севрюк долго на меня смотрел.

Потом отвернулся и стал глядеть на реку - с тридцати восьми метров её было видно всю, от берега до берега, широкую, серую, в дожде.

— Я туда двадцать два человека положил, - обронил он. - А ты восемнадцать поднял по стене, и ни одного.

— Товарищ капитан...

— Не надо, - он поднял здоровую руку. - Я не про то. Я не себя жалею.

Он помолчал.

— Я про то, что мы туда ходили трижды. И на третий раз я уже знал, что там ждут. Я это понял после второго.

— И почему пошли?

— А потому, что другого места не было, - обронил Севрюк. - И потому, что приказ.

Он поглядел на меня.

— Ковалёв, ты вот скажи. Ты когда сюда пришёл, ты за пять минут понял, что ложбина - ловушка. Так?

— Так точно.

— А я шесть часов не понимал.

— Вы понимали. Вы сказали, что она как приглашение.

— Сказал, - согласился он. - Сказал и всё равно пошёл в третий раз.

Он опёрся о плетень и поднялся.

— Вот в чём разница между нами, - заключил он. - Ты знаешь, что делать, когда нельзя туда. А я знаю только, что приказано туда.

Он пошёл вдоль траншеи.

— Ковалёв, - окликнул он через плечо. - Ты когда докладную писать станешь - про верёвку напиши.

— Про какую верёвку?

— Про то, что на плацдарм её надо втрое больше, чем возят, - обронил Севрюк. - У нас на батальон было сто двадцать метров, из них половина обрывками. А надо было триста, и целыми.

Он остановился.

— И ещё колья напиши. Нам колья пришлось из немецкого заграждения выламывать.

Он поглядел на меня.

— Ты ведь станешь писать?

— Стану, товарищ капитан.

— Вот и пиши. Тебя, я слышал, читают.

* * *

К вечеру второго октября на плацдарме стало людно.

Подошла вторая волна первого батальона, потом пехота из стрелковой дивизии, потом ещё кто-то.

По нашей верёвке за день поднялось человек триста.

К ночи её сменили на нормальную, привезённую с левого берега, и в четырёх местах вырубили в глине ступени, и подъём стал называться «сапёрный», и так его называли ещё месяца полтора, покамест не насыпали настоящую дорогу в объезд.

Верёвку нашу за день истёрло до половины.

Я это заметил под вечер, когда по ней уже поднялись человек триста и когда её наконец сменили на нормальную, привезённую с левого берега.

Старую сматывал Кузьмин, и сматывал он её на локоть, и я увидел, как он вдруг остановился и стал разглядывать середину.

— Товарищ старший сержант, гляньте сюда, - позвал он.

Я подошёл.

В том месте, где верёвка перегибалась через кромку глины, она была протёрта почти насквозь: осталось прядей пять из двенадцати.

— Ещё бы сколько выдержала? - прикинул я.

— Не знаю, - Кузьмин повертел её в руках. - Час, может, два. А может, и на следующем бы лопнула.

Он поглядел на меня.

— Дык её ж перекладывать надо было.

— Надо было, - согласился я.

Это была моя ошибка, и я её записал в тот же вечер, третьим пунктом.

Перегиб через кромку истирает верёвку в двадцать раз быстрее, чем всё остальное. Под кромку кладут доску, полено, свёрнутую шинель - что угодно, лишь бы не глина.

Я это знал.

Я это знал в той жизни, где по верёвке лазают в отпуске и с инструктором.