Книга Панцирная пехота, страница 50 – Денис Громов

— Ничего покамест, - отмахнулся я. - Пусть сидит.

— Дык он лопочет чего-то, - заметил Ткаченко.

Он и правда лопотал - одно и то же, вполголоса, не поднимая головы.

— Кузьмин, ты в школе немецкий учил?

— Учил, - поморщился Кузьмин и сплюнул. - Только у нас училка сама его плохо знала. Я «Ганс унд Гретхен» помню, и всё.

Через полчаса нашёлся человек из первой роты, знавший язык по-настоящему: до войны он работал в леспромхозе приёмщиком и имел дело с немецкими станками.

Он присел перед пленным и послушал.

— Он говорит: один. Я один, - перевёл он.

— В смысле, что он тут один остался? - уточнил я.

— В смысле, - приёмщик подумал. - В смысле, что его тут одного оставили.

Он спросил ещё что-то.

Пленный поднял голову и заговорил быстро, и в этой скороговорке я разобрал только два слова - «Kompanie» и «Nacht», - и оба потом переводчик подтвердил.

— Ихняя рота ушла в ночь, - перевёл он. Вся. На левый фланг, в ложбину, потому что там третьи сутки лезут. А его оставили на двести метров: наблюдать и докладывать.

— Один на двести метров?

— Один-единственный.

Я поглядел на мальчишку в шинели не по росту.

— Спроси у него, почему он не стрелял, - попросил я.

Переводчик спросил.

Пленный ответил длинно, и по лицу переводчика я понял, что ответ ему не нравится.

— Ну и чего он?

— Он говорит, что стрелял бы, если б их было двое, - перевёл приёмщик.

— Не понял я его.

— Я тоже сперва не понял, - приёмщик поскрёб щетину. - Он говорит: один человек с винтовкой на двести метров - это не оборона, это мишень. Он бы снял двоих, а потом его бы нашли по вспышкам и накрыли.

Он поглядел на меня.

— А так он сидел, глядел и передавал по телефону. Это, говорит, его задача была.

— Он передал про нас наверх? - уточнил я.

Переводчик спросил.

— Передал, - подтвердил он. - В двенадцать сорок. Сказал: русские лезут по стене левее ложбины, прошу огня.

— И что ему ответили? - не отставал я.

Приёмщик выслушал ответ и вдруг усмехнулся - коротко и невесело.

— Ему ответили, что этого не может быть.

Я сел на дно траншеи.

Потому что тут всё сходилось окончательно.

Он передал точно и вовремя. Он сделал свою работу как положено, и человек на том конце провода тоже сделал свою как положено: он взял карту, посмотрел на отметку крутизны и ответил, что по стене в сорок пять градусов не лезут.

И это было правдой.

По стене в сорок пять градусов действительно не лезут. Так написано во всех наставлениях, и в наших тоже.

— Ткаченко, послушай сюда.

— Слушаю вас.

— Он нас видел с двенадцати сорока.

— Дык это ж двадцать минут!

— Двадцать минут, - не стал смягчать я. - Мы двадцать минут висели на верёвке, а он сидел и глядел.

Ткаченко поглядел на пленного.

— И не стрельнул.

— Не стрельнул.

— Дык он же мог нас всех, - не унимался Ткаченко. Мы ж как мухи на стенке.

— Мог, - не стал спорить я. - Только его бы за это положили.

Ткаченко долго молчал.

— Товарищ старший сержант, - выговорил он наконец. - А это как называется-то?

— Никак не называется. Это называется, что человек посчитал.

Средний ярус мы взяли в час дня.

Двести метров траншеи, пустой немецкой траншеи полного профиля, с плетнёвыми стенками и с нишами, где было сухо.

Из восемнадцати человек не потеряли никого.

Ни одного.

Двое ушиблись, у одного было растяжение, у Кузьмина верёвкой сорвало кожу с ладоней до мяса.