Книга Панцирная пехота, страница 45 – Денис Громов

Немецкая траншея нижнего яруса шла вдоль склона метров на двести и была вырыта на совесть.

Полный профиль, стенки укреплены плетнём из лозы, дно выложено жердями, чтоб не разъезжалось. Через каждые двадцать метров - ниша, в нише сухо и лежит солома.

Я потом много раз видел немецкие траншеи и всякий раз думал одно и то же: они копают, как строят дом.

Наши копают как могут и сколько дадут времени.

В нишах ещё оставалось ихнее: пустые консервные банки, сложенные аккуратной стопкой, обрывок газеты, чей-то шерстяной носок, аккуратно заштопанный на пятке.

И на стенке одной из ниш, выцарапанное чем-то острым, стояло имя и дата: «Willi 6.43».

Кто-то из наших уже пририсовал под ним матерное слово по-русски.

Севрюк сидел в третьей нише от края, привалившись к стенке, с рукой на перевязи из чужой рубахи.

Он был серый.

— Ковалёв? - не поверил он, подняв голову. - Ты откуда?

— Второй рейс, товарищ капитан, - доложил я.

— Сколько вас?

— Восемь лодок дошло, - доложил я. - Человек шестьдесят.

Он закрыл глаза.

— Шестьдесят, - повторил он. - Ну хоть шестьдесят.

Он открыл глаза и поглядел на меня.

— Ты сапёр?

— Так точно.

— Тогда слушай сюда, - потребовал он. - И слушай внимательно, потому что я это тебе один раз скажу.

Он подтянулся выше по стенке.

— Мы тут с ночи, - начал он. - Мы взяли нижний ярус и подняться выше не можем.

— А почему не можете?

— Потому что там наверху проволока, а перед проволокой поле, - Севрюк мотнул головой вверх. - Мы туда трижды ходили. Первый раз восемь человек, второй раз шесть, третий раз четверо.

— И что вышло?

— И никто не дошёл.

Я поглядел вверх.

Отсюда, из траншеи, было видно метров на двадцать - дальше склон шёл круче и всё закрывал.

— Товарищ капитан. А ходили как?

— Что «как»?

— По какому месту?

Севрюк здоровой рукой показал.

— Вон там ложбинка, - показал он. Она единственная, где можно подняться без верёвки, там уклон поменьше.

Я поглядел на ложбинку.

И почувствовал, как у меня внутри становится очень холодно и очень спокойно - так, как бывало на дуге, когда всё сходилось.

— Товарищ капитан, а больше нигде подняться нельзя? - уточнил я.

— Нельзя, - отрезал он. - Там везде сорок пять градусов и глина. Только по ложбинке.

— И вы это увидели сразу?

— Сразу, - Севрюк поморщился. - Она ж как приглашение. Единственное место на весь склон.

Я сел на дно траншеи рядом с ним.

— Товарищ капитан, не ходите туда больше, - попросил я.

Он поглядел на меня.

— Ковалёв, у меня приказ подняться на средний ярус.

— Я знаю.

— И у меня наверху сидит немец, который меня к обеду сбросит в воду, ежели я не поднимусь.

— Знаю, товарищ капитан.

— Так что ты мне предлагаешь?

— Товарищ капитан, а сколько раз вы туда ходили?

— Трижды, - повторил он. - Я же сказал.

— И все три раза по ложбинке?

Севрюк поднял на меня глаза.

И я увидел, как до него доходит.

— Ковалёв, - выговорил он. - Ты хочешь сказать, что она...

— Я хочу сказать, что она у вас единственная. И что это вам не я сказал, а тот, кто её оставил.

Он молчал секунд десять.

— Она там была всегда, - возразил он наконец. - Это же природная ложбина, её вода промыла.

— Промыла вода, - не стал спорить я. - А кто мешал её засыпать?

Севрюк не ответил.

— Товарищ капитан, они тут с весны. У них было полгода. Они этот склон утюжили лопатами вдоль и поперёк. Ежели бы им ложбинка мешала - они бы её за неделю срыли.