Книга Панцирная пехота, страница 42 – Денис Громов

— Не разрешаю, - обронил он.

— Товарищ капитан, там люди в воде, - не отступил я.

— Не разрешаю, Ковалёв, - отрезал он. - У нас средства ограничены. Каждая лодка учтена.

Он снова стал глядеть на реку.

Я постоял секунд десять.

Потом пошёл вдоль берега, нашёл старшину роты - того самого, с ключами, - и объяснил ему в трёх словах.

Он выслушал, поглядел на реку и молча пошёл со мной.

Мы взяли четверых из хозяйственной команды, две лодки из тех, что готовили на второй рейс, шесты, верёвку и багор.

И вышли.

Про эти два часа я вспоминаю чаще, чем про многое другое.

Мы не гребли к тому берегу. Мы шли вдоль, метрах в двухстах от нашего, поперёк течения, и высматривали.

Течение сносило всё вниз, и всё, что было на воде, рано или поздно оказывалось в нашей полосе.

Дождь к тому времени стих, и это оказалось хуже: над водой встал туман, и в тумане не было видно ничего дальше двадцати метров.

Мы шли на слух.

Гребли по трое, четвёртый стоял на носу с багром и слушал.

Слушать надо было не крик - крик слышен и так. Слушать надо было другое: плеск, который не похож на волну.

Волна на реке плещет ровно и в одном ритме. А человек в воде плещет неровно, коротко, с задержками, и этот звук ни с чем не спутаешь, если раз услышал.

Мы вытащили одиннадцать человек.

Из них четверо были живые.

Первого мы взяли на двадцатой минуте - он держался за весло и был уже почти без сознания, и когда его втащили в лодку, он вцепился в борт так, что потом разжимали вдвоём.

Второго и третьего вытащили вместе - они держались друг за друга, и один был ранен, и второй его держал.

Четвёртого нашли по звуку.

Он не кричал. Он свистел - тонко, коротко, с перерывами, - и я потом узнал, что он свистел час двадцать, потому что кричать уже не мог.

Ему было девятнадцать лет, он был из третьего батальона, и я его больше никогда не видел.

Остальных семерых мы тоже подняли.

Их поднимали потому, что оставлять на воде нельзя, и потому, что старшина обронил: «Не бросим, ребята, они ж потом вниз уйдут».

Уже к концу, часам к трём, мы наткнулись на лодку.

Она шла кверху днищем, медленно, кормой вперёд, и её несло вниз по течению.

Мы подошли и стали её обходить.

И вот тут человек на носу - молодой боец из хозяйственной команды, фамилии не помню - вдруг сказал:

— Стучит там, - выдохнул он.

Все замерли.

Под днищем стучало.

Не ровно, не как о борт, а короткими сериями по три-четыре удара, и между сериями были долгие паузы.

Он был там уже часа полтора. Под перевёрнутой лодкой остаётся воздух, и в этом пузыре человек может продержаться очень долго, если не запаникует и не начнёт нырять наружу.

Он не запаниковал. Он сообразил, что воздух под днищем есть, и остался в нём.

Мы перевернули лодку в четыре руки, и он вывалился в воду, и мы его подняли, и он не мог говорить минут пять, а потом первое, что сказал, было:

— Я стучал по три, - выговорил он. - По три и жду. Я думал, вы поймёте, что не само.

Звали его Аникеев Пётр, был он из третьего батальона, и он потом дошёл до Германии.

Я это знаю, потому что он мне писал.

К четырём утра с того берега пришло известие.

Пришло не по радио - радио утонуло вместе с лодкой, - а пришёл человек.

Он приплыл обратно.

Семьсот метров, в форме, без нагрудника, который он сбросил в воде, и приплыл он не потому, что струсил, а потому, что его послали.