Книга Панцирная пехота, страница 121 – Денис Громов

Мать Соломина, женщина лет сорока, вышла ко мне на крыльцо и минуты две глядела, ничего не говоря.

— Вы его учили? - выговорила она наконец.

— Я учил.

Она стояла.

— И чему научили?

Я стоял перед ней и не мог ответить.

Потому что научил я его правильно.

Всё, что делал Витька Соломин на том поле, было сделано по моей методике и сделано хорошо - я это понял, когда мне пересказали.

А погиб он потому, что показывал.

— Я его научил работать, - выговорил я наконец. - И не научил тому, что нельзя показывать.

Она поглядела на меня.

— Дык он мальчишка, - обронила она. - Ему шестнадцать было. Как же не показать.

Она повернулась и ушла в дом.

Я стоял на её крыльце ещё минут пять, а потом поехал обратно.

И в дороге, в кузове полуторки, на морозе, впервые за три года достал первую тетрадь - ту, где шло «чего делать нельзя» и где был список фамилий.

Список за войну не менялся с сорок четвёртого.

Ерохин. Шатохин. Гладышев. Кузьмин.

Я вписал пятую строчку.

«Соломин Виктор, 17 лет. 23 марта 1946».

И против неё, в графе, где я писал, чему научила меня эта смерть, вывел то, о чём не думал ни разу за две войны:

«Тот, кого ты научил, будет показывать другим.

Всегда. Это неизбежно, и запретить нельзя.

Значит, учить надо не только работать, но и тому, как показывать. Иначе твоя наука убьёт тех, кого ты не учил».

* * *

Двадцать шестого марта я собрал группу.

Пришли все двадцать один, включая тех, кто мог не прийти.

Я стоял перед ними в холодном бараке и понимал, что должен сказать что-то, чего не говорил никогда.

— Двадцать третьего погиб Соломин, - начал я. - Вы знаете.

Молчание.

— Он погиб не от того, что плохо работал. Он работал хорошо, я это проверил.

Я оглядел их.

— Он погиб от того, что показывал двоим, которые не учились.

Кто-то из подростков опустил голову.

— И вот что я вам скажу, - договорил я. - Половина из вас делала то же самое. Показывала знакомым, братьям, соседям.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за стеной идёт поезд.

— Я вас за это не виню, - произнес я. - Я сам виноват, потому что не подумал.

Поднялась Полякова.

— Пётр Никифорович, а что нам теперь делать? - не выдержала она.

— Учить их, - отозвался я.

— Кого учить-то?

— Тех, кому вы показываете.

Я поглядел на неё.

— Не показывать, а учить. По-настоящему, как я вас. И приводить сюда.

Она села.

А через минуту поднялся один из подростков - Колька, самый младший, шестнадцати лет.

— Пётр Никифорович, а можно я двоих приведу? - попросил он.

— Приводи, конечно.

— А ежели они не захотят?

— Тогда не показывай им ничего, - отрезал я. - Совсем. Ни одной вещи.

* * *

Хоронили Витьку Соломина двадцать шестого, в тот же день, когда я собирал группу.

Я на похороны не поехал.

Не потому, что не хотел, а потому, что мать через председателя сельсовета передала, чтоб не приезжал.

Я это принял и потом два года считал, что она была права.

А в сорок восьмом она пришла ко мне сама.

Пришла в Орёл, в контору районного совета, нашла меня и сказала с порога:

— Товарищ Ковалёв, я к вам с просьбой.

Я поднялся.

— Слушаю вас.

— У меня второй растёт, - произнесла она. - Ему пятнадцать.

Она поглядела на меня.

— Возьмите его к себе.

Я стоял и не мог выговорить ни слова.

— Я два года думала, - договорила она. - И надумала так: он всё одно полезет. Витька полез, и этот полезет.