Книга Панцирная пехота, страница 112 – Денис Громов

Она поглядела на потолок.

— А приехал ты не мальчишкой.

Я сидел и молчал, и у меня внутри всё остановилось.

— Я это в первый вечер увидела, - договорила она. - Как ты через порог перешагнул.

— Мама, погоди...

— Не перебивай, - велела она. - Я не в укор.

Она повернула ко мне голову.

— Я тебе вот что хочу сказать, - продолжала она. - Я четыре года ждала мальчишку. А приехал мужик, которого я не знаю.

Она замолчала.

— И это, сынок, правильно, - договорила она. - Так у всех.

Я держал её руку и не мог выговорить ни слова.

— У Пелагеи сын пришёл в сорок четвёртом, - произнесла она. - Мне говорила: чужой человек в дом вошёл. Сидит, ест и молчит.

Она вздохнула.

— А потом привыкла. И я привыкну.

Вот тут я и заплакал.

Первый раз за две жизни, и заплакал так, что не мог остановиться минут десять, и она гладила меня по голове здоровой рукой и ничего не говорила.

Я в тот вечер понял одну вещь, которая всё для меня переменила.

Она была права.

Я действительно был чужим человеком, вошедшим в её дом. Но чужим я был не потому, что я не Петька Ковалёв.

Я был чужим потому же, почему был чужим сын Пелагеи и все миллионы вернувшихся.

И моя тайна, из-за которой я полгода мучился, ничего в этом не меняла.

Матери всё равно, отчего сын стал другим. Ей важно, что он пришёл.

* * *

Уезжал я восемнадцатого сентября.

Мать в тот день встала и вышла на крыльцо, чего не делала месяц.

Нюра проводила меня до околицы.

— Петя, я тебе скажу одно.

— Говори, слушаю.

— Ты в письмах не ври, - произнесла она. - Я вижу, когда ты врёшь.

— А как ты это видишь?

— По складности, - поглядела она на меня. - Когда правду пишешь, у тебя коряво. А когда врёшь - складно.

Я поглядел на эту семнадцатилетнюю девчонку и подумал, что она за две минуты сказала мне то же самое, что старшина Панкратов сказал в июне сорок третьего, у походной кухни.

Слово в слово.

— Хорошо, Нюра. Не буду складно.

— И приезжай, - потребовала она. - Мама долго не протянет, ты сам видел.

Тут она была права.

Мария Тимофеевна Ковалёва умерла в феврале сорок шестого года, и я на похороны не успел - доехал через десять дней, когда всё уже было сделано.

Нюра встретила меня на станции.

Ей к тому времени было восемнадцать, и она осталась в доме одна.

Мы с ней постояли на кладбище, потом пришли домой, и она поставила самовар и сказала совершенно спокойно:

— Петь, я замуж выхожу, - объявила она.

— За кого выходишь?

— За Мишку Сычёва, он с фронта пришёл, без глаза, - произнесла она. - Хороший.

Она разлила чай.

— Ты не думай, я не из-за дома, - уточнила она. - Он хороший.

Я поглядел на сестру.

Сестру, которая была мне не сестрой и которой я за это время стал ближе, чем многим людям в первой жизни.

— Нюра, послушай, - серьезным голосом произнес я.

— Слушаю тебя, - она не отвела взгляда.

— Дом теперь твой.

Она поглядела на меня.

— А ты как же?

— А я не вернусь, - честно признался я. - Ты это знаешь.

Она помолчала.

— Знаю, Петь, - призналась она. - Я это ещё в сентябре поняла.

Она подвинула мне чашку.

— Ты только пиши, Петь, - попросила она. - Хоть коряво, - добавила она и в тот вечер мы больше не разговаривали.

* * *

Между сентябрём и октябрём был ещё один разговор, о котором надо рассказать.

В последних числах сентября, когда курсы уже расформировали и я жил в управлении на положении неизвестно кого, ко мне пришло письмо от Астахова.