Книга Панцирная пехота, страница 103 – Денис Громов

Я стоял и чувствовал, как у меня внутри всё опускается.

— Товарищ подполковник, они же не умеют, - возразил я.

— Не умеют, верно.

— Их же научить надо.

Ярцев поглядел на меня.

И вот тут я увидел на его лице то, чего не видел ни разу: он поглядел на меня с надеждой.

— Вот именно, Ковалёв, - подтвердил он. - Вот именно.

* * *

Про это я потом думал три недели.

И чем больше думал, тем яснее видел, что вся моя третья тетрадь была написана не туда.

Я писал её для мальчишки семнадцати лет, призванного в сорок шестом.

А надо было писать для семнадцатилетнего, который никуда не призван - который живёт в своём районе, ходит в кружок при Осоавиахиме, работает в колхозе или на заводе, и которого в воскресенье пошлют разбирать поле за околицей.

Разница между этими двумя огромная.

Призванный подчиняется приказу. Он в строю, у него командир, и если он нарушит - с него спросят.

А доброволец из кружка не подчиняется никому. Он пришёл сам, ему интересно, и остановить его может только он сам.

Значит, писать надо не «запрещается», а объяснять - как мы с Дорошенко объясняли бабам в памятке.

Я переписал первые двадцать страниц заново.

И к маю у меня было то, чего не было раньше: не наставление, а нечто вроде разговора с человеком, который взялся за дело, о котором ничего не знает.

Начиналось оно так:

«Ты взялся за работу, на которой люди гибнут не от храбрости, а от нетерпения.

Тебя никто не заставлял. Значит, и остановить тебя тоже некому, кроме тебя самого.

Дальше в этой книжке будет написано, где останавливаться. Ты будешь думать, что тебя перестраховывают. Ты будешь прав в девяти случаях из десяти.

Десятый тебя и убьёт».

Дорошенко, прочитав это, долго молчал.

— Ковалёв, а вы понимаете, что это не документ? - уточнил он.

— Понимаю, товарищ старший лейтенант.

— И что это никто не утвердит?

— Понимаю, товарищ старший лейтенант.

Он вернул мне листы.

— Тогда я вам помогу, - решил он.

Он к тому времени переменился.

В марте пришёл ответ на его четвёртый запрос: жена и дочь были вывезены в сорок втором в Германию, дальнейших сведений нет.

«Дальнейших сведений нет» - это было лучше, чем «погибли», и хуже, чем ничего, потому что теперь их надо было искать.

Он подал рапорт о переводе на запад, куда угодно, лишь бы ближе к лагерям, которые начали освобождать.

Рапорт не удовлетворили.

И он остался - работать с нами, каждый день, и по нему было видно, чего это ему стоит.

* * *

Второго мая мы узнали про Берлин.

Узнали днём, от связистов, и в управлении в тот час никто не работал часа полтора.

Лаптев плакал.

Он плакал молча, сидя за своей трофейной машинкой, и слёзы у него текли по щекам, а он их не вытирал и продолжал печатать, и на листе получались кляксы.

Гольцман снял очки и минут пять их протирал.

Ярцев вышел на улицу и стоял там один, без шинели, под мелким дождём, минут двадцать.

А я поймал себя на том, что не чувствую ничего.

Совершенно ничего.

И это меня напугало сильнее всего остального.

Я вышел, нашёл Верещака и сел рядом с ним на брёвна у сарая.

Он курил.

— Верещак, ты чего тут один сидишь?

— Сиджу, - отозвался он. - Слухаю.

— Ты слыхал уже?

— Слыхав, як не чути.

Он затянулся.

— Товарищ младший лейтенант, а ви чого не радэете?

— Сам не знаю, Верещак.

— И я не знаю, - признал он. - Всиі радиють, а я сиджу.