Книга Зимние Боги и Змеи, страница 126 – Венди Хейсс

— Или можешь оставить всё это позади и знать, что не запятнала душу ради ублюдка, который этого никогда не заслуживал. Кошмары не уходят, что бы ты ни сделала. Что бы ты ни сделала с ним.

Я спрятал удивление и запретил себе смотреть на неё слишком открыто. Она понимала, какое облегчение подарили девушке эти слова. Видела, как истончились её тени?

— Он сделал мне больно, — всхлипнула девушка.

— Знаю.

Она зарыдала, качая головой.

— Он запирал меня.

Глаза принцессы опустились к её всё ещё скованным запястьям и щиколоткам, и она тяжело сглотнула, прежде чем повторить.

— Знаю.

— Он правда, правда… делал мне больно, — слёзы текли по её лицу непрерывными дорожками. — не хочу его убивать.

Принцесса кивнула и вернулась к мужчине. Меч уже был в её руке. Одним чистым ударом она отсекла ему обе кисти, затем пронзила сердце. У него не осталось дыхания ни для сопротивления, ни для мольбы и стонов. Мужчина умер мучительно.

Его смерть оставила во рту горький привкус угля, а в ушах — скрежет протеста. Коготь впился в висок, и я заставил магию сжаться в тончайшую нить и уйти как можно глубже, туда, где уже не чувствовал её так остро.

— Кай, — позвала она друга, очищая меч. — Помоги девушке привести себя в порядок и понять, что ей теперь делать.

Он осторожно подошёл к принцессе, уже устав от её поведения.

— А кто поможет тебе пережить ярость отца?

— Моя восхитительная личность, — игриво прошептала она.

Я фыркнул почти одновременно с ним.

Она повернулась к своим солдатам и приказала.

— Хочу, чтобы его насадили на кол и выставили на крыше собственного дома, пока птицам не останется ничего, что можно клевать, — она остановилась и снова обернулась. — И кисти повесьте рядом.

— Ты не можешь просто оставить всё как есть? — спросил я, указывая на мужчину, безжизненно истекающего кровью на земле.

Почему у неё была такая одержимость кольями и отрубленными конечностями?

Она взглянула на мужчину почти озадаченно.

— Он будет благодарен, что я его украсила. Когда вороны выклюют ему глаза, что ещё сможет дополнить такую улыбку?

От её аппетита к шуткам у меня натянулись нервы. Проклятая женщина. Теперь мне действительно хотелось помахать тунцом перед её лицом.

— Зачем напоминать девушке о том, через что она прошла? Чтобы она видела это каждый день, пока он не сгниёт? Этот образ врежется ей в память. Разве ты не велела ей забыть?

Она направилась к городским конюшням.

— Девушка не останется в этом кошмаре. Когда освобождаешь птицу, мало открыть дверцу. Нужно выломать прутья, разнести клетку и унести птицу в лес. Открыть дверцу и предложить пленнице самой выйти — значит запереть её во второй раз, теперь уже в собственной голове. Я освобождаю птицу и забираю её с собой в лес под названием Модр. Там моя подруга, леди Модр, позаботится о ней в убежище для таких же птиц — тех, чьи клетки уже открыли, но которые всё ещё боятся улететь.

— Метафоры у тебя ужасные.

Хотя поступки не настолько плохие.

— Ах, — она прижала руку к груди, — ты ранишь меня, адриатиец.

— Почему тебе не всё равно?

Она приподняла насмешливую бровь.

— Мне не должно быть всё равно?

— Должно?

Она поджала губы.

— Нет, не особо.

— Тогда почему стало?

Она бросила взгляд на дом пристава.

— Ненавижу клетки.

У тела пристава разгорелась перепалка. Солдаты и, кажется, священник спорили над трупом, перебрасываясь резкими словами.