Книга Смерть в его глазах, страница 94 – Ульяна Соболева

Я смотрел на даты и понимал границу. Эти двадцать шесть дней объясняли то, что со мной сделали недавно. Они не объясняли давний провал, поглотивший больше двадцати лет моей жизни. Та амнезия оставалась реальной, и ни один архив не возвращал её одним ударом. Здесь была другая грязь: сохранившиеся фрагменты заставили служить лжи.

На терминале вспыхнуло красное уведомление. Открытие зеркала автоматически отправило тревогу владельцу раздела и дежурному врачу. Техник открыл список: Громов подтвердил тревогу и через три минуты покинул медицинский сектор. Его пропуск отметился у служебного лифта, затем у двери в технический коридор.

Я отдал два приказа. Первый — криминалисту: закончить копирование, запечатать оригиналы и не оставаться одному. Второй — старшей группе: перекрыть выезды, поднять записи технического уровня и не стрелять по Громову. Он был нужен живым и говорящим.

У старой прачечной наблюдение показало мужчину в медицинской куртке. Он снял маяк и оставил его в тележке с бельём, но другой пост успел снять его лицо у водоотводного тоннеля. Я пошёл туда с двумя бойцами и вызванным медиком. Никто больше не должен был получить его ответы наедине со мной.

Дождь переходил в мокрый снег. Громов уже открыл решётку и протиснулся наполовину, когда услышал наши шаги. Двое бойцов схватили его за руки и оттащили от хода. Я держал пистолет наведённым и коротко приказал не сопротивляться. Громов замер, медленно выпрямился и обернулся. Седые волосы промокли, губы дрожали. Он смотрел не на меня — на бойцов по бокам, на регистратор на груди одного и сумку медика. Понял: в темноту между нами больше не получится спрятать ни одного слова.

— Что вы сделали между двумя записями? — спросил я.

— Ты уже видел журнал.

— Я видел дозы и чужие подписи. Мне нужно знать, что вы со мной делали. Пошагово. Всё записывается.

Громов перевёл взгляд на чёрный кружок регистратора, потом на решётку. Рассчитывал добраться до неё, пока мы будем говорить. Один из моих бойцов встал так, чтобы перекрыть ему путь. Я убрал пистолет в кобуру. Бить его было бы легче всего; мне были нужны ответы, которые переживут его.

— Сначала профессор показывал тебе то, что было правдой, — сказал Громов. — Жену рядом с другим мужчиной. Сына с фамилией Вороновых. Бумаги об усыновлении. Он не сообщал тебе ложную дату вслух. Он клал старую бумагу рядом со свежим снимком и ждал, какую дату ты додумаешь сам.

— А ты?

— Я мерил давление, следил, чтобы ты не потерял сознание раньше нужного момента. Менял дозы, не давал спать дольше двух часов подряд, писал, какие слова вызывают панику. Если ты отказывался принимать версию, мы возвращали боль. Если соглашался — воду, еду и сон.

Небо за его плечом было тёмным. Снег таял на лице Громова, стекал по щекам. Он говорил спокойно, как будто зачитывал обычную схему лечения. В этом и была его главная мерзость.

— Вы стёрли мою память.

— Нет. Эта дыра была в тебе задолго до нас. Мы не вернули тебе прошлое и не могли его забрать. Мы взяли то, что сохранилось, и научили тебя сомневаться в каждом таком фрагменте.

Какое-то время я слышал только воду, бегущую внутри тоннеля. Старый провал никуда не исчез. Но теперь я видел другое: недавние кадры не пропали. Мне дали чужие причины не верить в то, что я сам видел и делал.