Книга Смерть в его глазах, страница 93 – Ульяна Соболева

— Дальше, — приказал я.

Техник нажал несколько клавиш.

— Следующий цельный файл записан через двадцать шесть дней.

— Включай.

Комната была той же. Мужчина — нет. Я сидел ровно, вымытый, в чистой рубашке. На запястьях белели повязки, взгляд был спокойным, пустым, до тошноты знакомым. Лис находился напротив. Его лица камера не показывала, только руку на столе и перстень, постукивающий по дереву.

— Почему Дарина оставила тебя? — спросил он.

Я ответил без паузы:

— Потому что работала на Вороновых.

— Яков твой сын?

— Нет. Она усыновила ребёнка другого мужчины и выдавала его за моего.

— Младшие дети?

— Их происхождение требует проверки.

— Что ты чувствуешь к жене?

Мои губы в записи дёрнулись.

— Ненависть.

Я сжал край стола так сильно, что натянулся давно заживший рубец под рёбрами. Техник отшатнулся, а я заставил себя разжать пальцы. Ломать технику или людей было теперь на руку Лису. Двадцать шесть дней.

Между мужчиной, который обещал выжить ради семьи, и пленным, повторяющим слова Лиса, лежали двадцать шесть дней истощения. В первом файле я помнил, как Дарина дышит во сне. Во втором сомневался, мои ли дети, и говорил то, что прекращало допрос.

Лис на второй записи придвинул ко мне фотографию Дарины. Она стояла у окна, худая, в чёрном платье, с лицом женщины, которую горе научило не падать при людях.

— Узнаёшь?

— Дарина Воронова.

— Кем она тебе приходится?

— Объектом расследования.

— Не женой?

В записи я посмотрел на фотографию. Зрачки расширились, правая рука едва заметно двинулась по столу — будто хотела коснуться изображения, но остановилась.

— Брак был способом получить доступ к моей структуре.

— Она тебя любила?

— Нет.

Лис постучал перстнем по столу.

— А ты?

Молчание затянулось. Я увидел, как под воротником рубашки забился пульс.

— Я был зависим.

— От чего?

— От созданного ею образа семьи.

— Что чувствуешь, глядя на неё?

Мой двойник сглотнул.

— Желание наказать.

Лис удовлетворённо откинулся на спинку стула. Я пересмотрел паузу перед ответом, движение пальцев к фотографии, пульс под воротником. По отдельности эти реакции ничего не объясняли. Вместе с первой записью и журналом они показывали, какой ценой мне дались спокойные, выученные слова.

— Выведи оба файла рядом и открой журнал между датами, — приказал я.

Криминалист сначала сверил серийные номера камер и контрольные суммы. Первая запись была создана в день доставки меня на объект. Вторая — через двадцать шесть дней. Между ними не было ровного перехода: на нескольких днях запись обрывалась, а мои ответы становились короче, тише, покорнее.

Журнал насчитывал двенадцать корректировок доз, девять ночей прерывистого сна и семь сеансов, названных «подтверждением». Под планами бесед стояла подпись профессора Захарского. Он выбирал фотографии, ставил вопросы, разбирал мои ответы и подкладывал к реальным кадрам ту версию, которая была нужна Лису.

Громов подписывал листы назначений, замеры давления, отметки о панических реакциях и допуск к следующему сеансу. Захарский строил ложное объяснение. Громов поддерживал меня в том состоянии, в котором это объяснение казалось единственным. Их роли не сливались. Вина от этого не становилась меньше.

В примечаниях повторялось: показывать Дарину у Стефана, подавать старые документы как свежие, называть беременность следствием моего отсутствия. После каждой такой беседы стояла запись Громова: бессонная ночь, седативный препарат, наблюдение. Они не дали мне забыть дочь. Они добились, чтобы воспоминание о её толчке под моей ладонью вызывало сразу же сомнение, моя ли она.