Книга Покоренные, страница 55 – Ульяна Соболева

Лекса была моей биологической дочерью; Ахмед вырастил её и стал фактическим отцом. Она знала его походку, его правила, его способ молчать за столом. Но её происхождение вело ко мне. Моя кровь, моя ответственность и мой первый большой отказ. Когда Лекса выбрала Андрея и фамилию Вороновых, я отверг её снова. Потом не захотел видеть в её сыне собственного внука, потому что мальчик связывал меня с человеком, которого я ненавидел.

— Лекса знает про папу? — спросила Карина.

— Только что ей сообщил официальный координатор, — ответил Максим. — Без видео. Она с мальчиком остаётся в безопасной комнате.

Карина долго смотрела на неподвижный кадр дома.

— Фарид попытается ударить через неё.

— Потому что смешивает кровь Саида с воспитанием Ахмеда и рассчитывает, что мы снова сделаем Лексу виноватой за обоих, — сказал Максим.

— Лекса — моя биологическая дочь. Ахмед её вырастил. Ни то ни другое не даёт Фариду права говорить за неё, — резко ответил я.

Карина повернулась ко мне.

— Теперь произносишь это быстро.

Удар пришёлся точно.

— Слишком поздно.

— Не поздно признать. Поздно сделать вид, что ты всегда признавал.

— Не делаю. Я отверг Лексу. И её сына. Он мой внук, а я смотрел на него как на доказательство её выбора против меня.

В машине стало тесно от сказанного. Я не мог вернуть годы одним признанием. Но больше не позволял себе прятать отказ за именем Ахмеда. Карина коснулась повязки на запястье.

— Я люблю Лексу. Иногда вижу в её жестах человека, который её растил. Как она поправляет чашку, как замолкает, когда злится. И меня выворачивает не от её крови — у неё нет крови Ахмеда. От того, что он жил в её привычках, пока мама лежала в земле. Потом я ненавижу себя за эту мысль.

— Ты не делаешь Лексу виноватой, — сказал я.

— Но мысль всё равно ранит её, даже если я молчу.

— Молчание тоже может ранить. Сегодня мы это уже увидели.

Она горько усмехнулась. — Нармузинов решил стать семейным психологом после удара о стену.

— Удар помог услышать очевидное.

— Не привыкай лечиться бетоном.

Я почти улыбнулся. Между нами оставалась близость, выросшая за годы, а не созданная этой ночью. Она не стирала ни брак под угрозой, ни насилие, ни последующее добровольное решение Карины быть рядом. Любовь существовала вместе с памятью, и ни одна не могла объявить другую ложью.

— Когда всё закончится, — сказал я, — вопрос о могиле Ахмеда и семейных знаках будет решать Лекса вместе с нами. Я не стану снова распоряжаться её отцом вместо неё.

— Воспитавшим её отцом, — уточнила Карина.

— Да.

— И не делай этого ради моего прощения.

— Не делаю. Твоё прощение не предмет сделки.

Она отвела взгляд, будто правильные слова всё ещё могли резать сильнее грубости. Возможно, потому что показывали, насколько доступными они были всегда.

Контейнер собрали. Две доли открыли только зелёный и согласованный жёлтый сектор. Система записала операцию, копия осталась у следствия. Физический носитель положили в неприметный ударопрочный кейс; трекер встроили в транспортную прокладку, не в ручку, а цифровой маркер — в несколько файлов. Никто не называл это безошибочной ловушкой.

— Я повезу, — сказал я.

— Решит командир после точки обмена, — ответил координатор.

Карина подняла голову.

— Я остаюсь здесь. Не потому, что Саид запретил, а потому что медик ограничил поле и мне полезнее вести данные. Если появится точка, я работаю во втором кольце из защищённой машины.