Книга Покоренные, страница 119 – Ульяна Соболева

— Исходные фрагменты записаны при жизни Фатимы, — объяснил он. — Итоговый текст она никогда не произносила. Мы оформим заключение после повторной экспертизы другой лабораторией.

Мне хотелось потребовать включить отдельно каждое настоящее слово. Услышать, как она смеялась за столом, как сердито звала меня домой, как спрашивала, не забыл ли я хлеб. Желание было таким острым, что пальцы впились в простыню. Я отпустил ткань прежде, чем кто-нибудь заметил.

— Оригиналы сохранить, — сказал я. — Но больше не включать без следователя и родственников Фатимы.

— Родственников? — Карина едва заметно повела бровью.

— Я не единственный, у кого она была. И не владелец её голоса.

Собственная фраза прозвучала непривычно. Раньше я произнёс бы её увереннее и тем самым всё испортил. Теперь каждое правильное слово имело за спиной слишком много неправильных поступков, поэтому весило больше, чем я мог удержать.

К утру пришли копии старого дела. Разрозненные, местами испорченные, слишком удобные для тех, кто любил называть отсутствие бумаги отсутствием преступления. Но в них была Фатима: отметка женской консультации о девятом месяце, снимки украшений, протокол опознания, мой собственный почерк под строкой «личность подтверждаю», подпись её двоюродного брата, акт передачи тела и схема захоронения. На одной фотографии из морга виднелся шрам у правого запястья. Он появился задолго до нашего брака, когда Фатима разбила банку с вареньем и потом всю жизнь злилась, если кто-то пытался подать ей чай в тонком стакане.

— Эти материалы подтверждают, что вы опознали её, — осторожно сказала Ирина Сергеевна. — Окончательный вывод о захоронении будет после разрешения суда, эксгумации и независимых исследований. До этого мы не станем обещать вам то, чего ещё не установили процессуально.

— Я не прошу обещаний. Я знаю, кого нёс.

Карина молча коснулась края стола, не меня. Этот жест оказался честнее объятий. Она верила моей памяти, но не требовала от следствия верить мужской боли больше документов. Именно так и должна была выглядеть правда: не утешать меня, а выдерживать проверку.

Аппаратный ключ из капсулы оказался подлинным. Его корпус носил следы старого ремонта, контакт был заменён вручную, а внутри сохранился сертификат сети Дауда. Я узнал структуру ещё до того, как эксперт открыл индекс. Дауд любил цифры больше людей. Контейнеры обозначал названиями рек, женщин — видами ткани, оружие — урожаем, а платежи тем, кто считал себя хозяином, прятал под названиями птиц. Фарид, его младший брат и бухгалтер, много лет приводил этот хаос к порядку. Там, где Дауд оставлял кровь, Фарид ставил аккуратную дату и сумму.

— «Грач-старший», — прочитала Карина одну из строк. — Это Ахмед?

— Нет. Ахмед был «Севером». Он не соглашался быть птицей в чужой книге. «Грач» — человек из его ближней охраны, посредник. Я помню подпись по трём перевозкам.

— Ты участвовал?

Вопрос прозвучал спокойно. Я мог солгать, выбрать более удобное слово — контролировал, знал, наблюдал. В нашей среде существовал целый язык для мужчин, которым хотелось получать прибыль без запаха трюма на одежде.

— Да. Проверял охрану груза и забирал долю. В двух контейнерах было оружие. В третьем — женщины. Я знал это до отправки.

В палате стало слышно, как воздух проходит по трубке дренажа. Орс у двери опустил взгляд. Он пришёл ко мне позже и не отвечал за те рейсы, однако стыд в нашем мире передавался быстрее фамилии. Карина не отвернулась. Её лицо застыло, только в глазах появилось то ледяное выражение, которое я увидел много лет назад в доме, куда привёз её как долг Андрея.