Книга Тысяча ночей без тебя, страница 124 – Федерико Моччиа

— Эй, я тебя повсюду искал, я волновался. – Перед ним стоял Савини в темном костюме с галстуком – очень изысканно. – Ты уже не хочешь идти на концерт? Ты передумал?

— Совершенно точно нет.

— Тогда тебе нужно переодеться – выглядишь непрезентабельно.

Танкреди улыбнулся, поднялся, уступил ему место и направился к лифтам.

Савини сел на его место. К нему тут же подбежал другой официант.

— Будьте добры, холодный мартини с кубиком льда и лимоном, пожалуйста.

Официант ушел. Савини откинулся на спинку стула и огляделся. Молодая пара встала с дивана и тоже рука об руку пошла в сторону лифтов, ведущих в номера. Интересно, на что смотрел Танкреди, о чем он думал, какой абсурдный план пытался осуществить. Затем ему принесли мартини, и Савини забыл о своем любопытстве, которое, возможно, так никогда и не удовлетворит.

Оперный театр Осло – единственный в своем роде. Это было большое здание в самом центре норвежской столицы с огромными окнами и крышей, по которой можно было гулять.

— Сюда, пожалуйста, пройдите сюда.

Танкреди и Савини были удивлены. Они ступали по инкрустированному мрамору и, направляясь к входу, не могли отвести глаз от архипелага и фьорда с его маленькими красочными деревянными летними домиками. Слева был центр города, а чуть подальше – горы.

Танкреди и Савини шли по длинному коридору.

— Кто спроектировал это место?

— Норвежская студия «Snøhetta».

— Интересно.

— Это здание великолепно – зрительный зал, но в то же время еще и настоящее произведение искусства. Студия «Snøhetta» выиграла тендер среди других трехсот пятидесяти конкурентов.

— Они это заслужили. – Танкреди отмечал красоту каждой детали.

— Для материалов они выбрали наш каррарский мрамор, дуб, алюминий и белый гранит для внешней облицовки – здание должно было выглядеть так, словно поднимается из воды, – рассказал Савини.

— Им это удалось.

Пройдя вдоль стены с волной, длинной, облицованной белым дубом, они вошли в главный зал. Несмотря на то что публика была многочисленна, Танкреди все равно смог поразиться невероятной красоте комнаты с деревянным потолком и центральной люстрой из стеклянных перекладин, освещенных светодиодными лампами, расположенных в таком порядке, что напоминали огромную луну как в выключенном, так и во включенном состоянии. Зал в форме подковы напоминал классические театры. Он вмещал 1400 зрителей.

— А этот зал – работа Пэй Уайт, равно как и занавес.

— Я хочу, чтобы она стала архитектором для следующего дома, который я куплю.

Девушка-капельдинер провела их к нужным местам.

Савини иронично улыбнулся:

— Вообще, фактически твой офис на Манхэттене был спроектирован ею.

— Тот, что состоит из прозрачных стеклянных блоков?

— Именно. Она уже тогда тебе понравилась. Ты увидел одну из ее инсталляций в Венеции, и тебя поразила идея двадцати шести цветов в одном месте, поэтому ты пригласил ее для работы в Нью-Йорке. – Они сели, и Савини огляделся. – Но если ты планируешь взять новый дом, мы можем связаться с ней снова.

Танкреди улыбнулся ему:

— Пока нет…

Несколько огней погасло, и публика внезапно замолкла. Из центральной двери сцены один за другим начали выходить музыканты – скрипки, флейты, трубы, затем арфистка, виолончелистка и наконец она, София, в длинном платье цвета индиго, в отличие от всех остальных, надевших черные костюмы и белые рубашки. Затем вышел и дирижер. Публика не переставала аплодировать, когда он дошел до центра сцены и поклонился. Повернувшись к членам королевских семей, он задержался в поклоне на несколько секунд, затем разогнулся, улыбнулся, поблагодарил всех кивком, и аплодисменты медленно стихли. Савини посмотрел на Танкреди – его словно похитили. Он никого и ничего не замечал в этот момент, он смотрел только на нее. Последние огни в зале погасли, освещенной осталась только большая сцена. Дирижер провел взглядом по всем своим музыкантам, поднял левую руку, затем правую с палочкой, на мгновение замер, стремясь как можно сильнее сконцентрировать всех остальных, и наконец дал волю невероятно красивой симфонии. Все играли безупречно, гармонично. Он медленно управлял ими, временами ускоряясь, возвращая внимание музыкантов по обе стороны оркестра. Танкреди и Савини сидели в партере на местах возле прохода, чтобы уйти первыми, и не слишком близко к сцене, чтобы она не могла их узнать. И все же Танкреди выглядел так, словно сидел рядом с ней на софе в нескольких метрах от рояля. Он смотрел на ее руки, на ее пальцы, следил за завитком на волосах, который соскользнул ей на лицо и неуместно болтался перед глазами, возможно, даже раздражал ее, но капризы этого завитка не могли ничего изменить. София склонилась над клавишами и превосходно исполняла симфонию, не останавливаясь, покачиваясь над роялем. Танкреди замечал все: маленькие жемчужные сережки, ее часы, туфли того же цвета, что и платье, каблук, опершийся на землю, в то время как носок твердо жал и отпускал педаль, прерывая слишком долгий звук, а затем разрешая ему звучать вновь. Плечи Софии поднимались и опускались. Красота этой женщины была неповторима, совершенна, она полностью гармонировала с музыкой, которую она играла. Тогда Танкреди снова увидел ее на своем острове, когда, несмотря на свое сопротивление, София играла для него, а он чувствовал, как сжимается его сердце: ему было стыдно за то, что эта прекрасная женщина была его, только его, а он позволил ей сбежать. «Разве это возможно? Разве это действительно произошло?» Он вспомнил поцелуи и слова, взгляды и улыбки, как переплетались их ноги, их тела во время долгих ночей, проведенных там, у моря, когда он прислушивался к ее дыханию, примешавшемуся к ее запаху нежного индийского чая, которым обладала только она одна на всем свете. И вдруг он улыбнулся. «Те юные ребята из отеля – ничто по сравнению с нами, их робкие молодые поцелуи бледнеют перед нашими разгоряченными губами, перед нашей страстью, красотой каждого мгновения, проведенного вместе с ней». Однако он понимал, что это всего лишь воспоминание, потускневшее воспоминание – то, что осталось от того, что было, и что, возможно, больше никогда не повторится. Магия тех ночей, их страсти исчезла, растворилась, превратилась в ничто, была забыта, уничтожена.