Книга Тысяча ночей без тебя, страница 109 – Федерико Моччиа

Андреа слушал ее, не открывая рта. Ситуация была серьезная, но она обвиняла его в романе с некой Лючией – по крайней мере, она не обнаружила, кто это…

София продолжила говорить:

— Тебе так сильно нравится эта Лючия? Это странно, ведь ты часто ее критиковал, очернял ее, презирал Лавинию. Но стоило тебе всего лишь изменить ее имя, как вдруг из глупой типичной посетительницы салонов красоты, бесполезной женщины, лишенной иронии и души, она превратилась в интеллектуалку, она стала тебя волновать, волновать так сильно, что ты написал ей стихи… Ты даже говорил с ней о бардах, но неужели ты верил, что она знала, кто это, что она понимала тебя? – София расхохоталась. – Какой же ты дурак. Глупо и тщеславно держать телефон со всеми этими сообщениями в ящике своего стола. Я все сфотографировала и отправила себе. И если ты сразу не подпишешь мне разделение имущества, которое я заставлю тебя разделить, Стефано узнает об этой твоей страсти и прочтет все твои чарующие оды. – Она поставила пустой бокал на маленький столик. – А теперь забирай свои вещи и уходи. Завтра после часа дня эта квартира будет пуста, и ты сможешь вернуться.

— Но София… Ты не можешь вот так стереть всю нашу жизнь, все наши годы вместе…

— На самом деле не я это сделала. Ты это сделал. Я даже дала тебе возможность быть со мной честным, попросила рассказать мне все, тогда я бы могла простить тебя. И знаешь, может быть, если бы ты рассказал мне, что это была Лавиния, я бы даже посмеялась над этим. Я бы посмеялась над тобой, я бы сказала тебе что-нибудь вроде: «Ох, а тебе действительно, похоже, плохо пришлось в эти восемь месяцев, что меня не было. Это мое отсутствие так на тебя подействовало? Я и не думала, что создам в тебе такого монстра». Мы бы посмеялись, серьезно… Но ты мне ничего не сказал.

— Но это была просто глупость, она не стоит и десятой части тебя.

— Не тебе мне это говорить. Я знаю это и сама, поэтому мне интересно, что ты все еще делаешь здесь.

Андреа молча направился в спальню, достал из шкафа сумку и кинул туда пару вещей. Затем он пошел в ванную, взял зубную щетку, пасту и бритву. Когда он вошел в гостиную, он увидел, что она смотрела в окно. На мгновение он остановился:

— Пожалуйста, София, подумай еще раз…

Она молчала.

— Прошу тебя.

София не обернулась:

— Из всех существующих женщин ты выбрал ее.

— Она была самым простым вариантом.

— Точно. Ты даже не потрудился найти себе кого-нибудь другого, проявив уважение ко мне, к нам.

В тот момент Андреа понял, что больше ничего добавлять не нужно.

София продолжала смотреть в окно на ночные огоньки, на крыши домов, на тихо пролетающих чаек. Вскоре она услышала, как закрылась дверь квартиры, как он вызвал лифт, затем как он спустился, как открылась дверь подъезда и тут же закрылась. И больше ничего. Она налила себе еще вина, сделала глоток и наконец села за пианино. Она начала играть «Honky Tonk Train Blues» – музыку, которую она так любила играть в детстве, когда чувствовала себя самой одинокой на всем белом свете. Эта музыка поднимала ей настроение, составляла ей компанию, как и сейчас. Она плакала и смеялась во время игры, возможно, потому, что их браку уже давно пришел конец, но она осознала это только сейчас. Возможно, потому, что она представила детей, бегающих по гостиной, и на мгновение подумала, что ее жизнь могла быть такой. Она продолжала играть, а мысли ее неизбежно переплетались: «Мне бы хотелось, чтобы Лавиния заплатила за это, за то, как она высмеивала меня, как она пользовалась нашей дружбой. Ведь я помогала ей в ее разных ситуациях, я защищала ее, да, защищала, потому что я думала, что она такая наивная, простая. А она в благодарность вот так поимела меня. Точнее, она поимела его». София играла и играла, не сбавляя энтузиазма. Теперь звучал Рахманинов, точнее, его третий концерт. Гнев, боль, насилие – все это она хотела отобразить на ее теле, в спортзале, взять ручку у администратора, держать ее как нож и проткнуть ей лицо, щеку, глаз. Внезапно она увидела себя залитой кровью. Перед глазами появилась изуродованная Лавиния, и она резко убрала обе руки с клавиатуры. Она с ужасом взглянула на них: «Я не такая. Я не из таких женщин, которые действуют такими способами. Я не хочу даже думать об этом, я не хочу испытывать ненависть или гнев, я хочу прекрасной жизни, к которой принуждала себя уже во второй раз и во второй же раз в ней не преуспела».