Книга Хищные создания, страница 149 – Эми Голдсмит

– Лара…

Это всегда один и тот же голос – то в моей голове, то где-то на краю сознания.

– Лара… пожалуйста…

Люди и раньше умоляли меня, а я всегда думала, что знаю лучше. «Лара, пожалуйста, ответь на звонок. Лара, пожалуйста, вернись на занятия. Лара, пожалуйста, брось этого парня. Ты не знаешь, что о нем говорят». Теперь я понимаю: я вовсе не «знала лучше». Как оказалось, я вообще ничего не знала. Игнорировать тех, кому ты небезразлична, – это не смелость и не бунтарство… А обычная глупость.

Если я могу что-то сделать, если есть способ замедлить это, остановить, отвлечь ее, пока мы не найдем выход, – разве это не мой долг? Я так долго жила в оковах страха, стыда, чувства вины… И теперь почти отчаянно хочу ухватиться за этот шанс проявить смелость. С каждым шагом я чувствую себя сильнее, мысли в голове проясняются, я становлюсь смелее. Вот он – шанс доказать, кто я на самом деле, та я, какой была до того, как оказалась погребена под грузом чужих ожиданий.

Я добираюсь до музыкального лаунжа. Здесь ситуация совсем плоха: ядовитый борщевик упирается в потолок, переплетаясь с горцем. Я пробираюсь сквозь заросли, впервые за невероятно долгое время ощущая собственную силу.

Я подхожу к оранжерее. Прижимаю обе ладони к двери и громко произношу ее имя, отвечая на зов.

Как только я вхожу в вагон-оранжерею, дверь с грохотом захлопывается за моей спиной.

Секундой позже я слышу, как ручка дергается: Рис пытается попасть внутрь, но безуспешно. Его голос доносится издалека, будто с другого континента. А этот вагон теперь похож на магазин безумного флориста. Из углов тянутся огромные бело-розовые лилии, а пурпурные наперстянки нависают надо мной, словно разноцветные часовые. С потолка густо осыпаются лепестки, а прямо у меня под ногами один за другим распускаются цветы, прокладывая мне тропинку через вагон. Сквозь все это буйство растительности пробиваются розы, и их шипы больно царапают мои щиколотки, пока я пробираюсь вперед. Запах тошнотворный, приторный – он липко обволакивает горло и легкие, словно мед. Мир вокруг меня качается и вздрагивает – то отдаляется, то снова накатывает, как волны, разбивающиеся о берег, – пока я вдыхаю густые золотистые клубы пыльцы, похожие на золотую пыль. Натянув на лицо свой красный шарф, прежде висевший без дела, я продираюсь через очередной огромный куст роз к двери в дальнем конце. Моя кожа испещрена царапинами, словно собранный пазл.

Следующий вагон раньше казался мне более холодным, почти зловещим, но теперь здесь меня ждет передышка. Толстые побеги плюща, извилистые лозы, пальмы с листьями, острыми, как лезвия, – все это словно отступило, образуя узкий коридор из нежной зелени, мирное убежище, мягко приглушающее любые звуки, тревожную какофонию снаружи.

Манящее подойти ближе.

Я вздрагиваю, когда из скрытого алькова впереди появляется Гвидион.

— Лара, я надеялся, что ты придешь, – говорит он.

Теперь передо мной другой Гвидион: его позолоченная маска рассыпается, пропадает. Я вижу, что за его велеречивостью кроются хитрость, расчетливость и опасливая бдительность, а под бесцветными глазами залегли круги.

— Самира… – произношу я, приближаясь к нему и к той последней двери. – Она… она все еще…

Гвидион коротко и рассеянно качает головой.